Предатель - Андрей Волос

Будильник затрещал — как с цепи сорвался.

Артем дернулся, рывком протянул руку, ударил наотмашь — и с третьего раза попал наконец по кнопке.

Несколько секунд лежал, переводя дух. Потянулся, скуля, сел на постели, с тоскливой бессмысленностью глядя в белесое от фонарного света окно и безнадежно почесываясь.

Лизка сопела, ткнувшись лицом в подушку.

Некоторое время он прислушивался к собственным ощущениям. Так и не придя к какому-нибудь более или менее определенному заключению, вздохнул и неслышно пробормотал:

— Господи Исусе, спаси и помилуй.

Почесал затылок, поскреб щетину, зевнул, нашарил босыми ступнями тапочки, прошлепал к стене и щелкнул выключателем.

Курево всегда лежало на полу у постели, а теперь пропало. И на замусоренном подоконнике тоже не нашлось. Равно как и на столе — в беспорядке тюбиков, засохших кистей, шпателей, лоскутов линолеума и прочего инвентаря и материала.

Негромко матюкаясь, ощупал все карманы в груде разнокалиберных шмоток, заваливавших два венских стула-ветерана, в силу непоправимой калечности способных стоять только рука об руку.

Снова раздраженно перекидал пустые пачки на подоконнике.

— Лизка! Папиросы где?

Лизка едва слышно вздохнула, поворачиваясь к стене.

— Ладно, спи…

Обследовал пепельницу, но и это не принесло ничего хорошего: все окурки оказались либо страчены в ноль, либо напоследок раздавлены, была у него такая дурацкая привычка.

— Твою же не мать! — тихо сказал Артем.

Вышел на кухню, аккуратно громыхнул чайником, чиркнул спичкой и зажег газ.

Скрадывался он зря, соседки все равно не было — на новогодние праздники и зимние каникулы Алевтина Петровна уехала в Ярославль. Ну да когда в коммуналке живешь, привыкаешь. Хоть и нет никого, а все не один. Так-то у них нормально складывалось: они с Лизкой тихо себя вели, а баба Аля, как ее стала звать Лизка, жила на два дома, почему пребывала в вечном разоре и перемещении, и жизнь ее состояла из непрестанных сборов в поездку к внукам.

Шумно умылся, слегка намочил и причесал короткие волосы. Посмотревшись в зеркало, нахмурился.

Выбрал из грязной посуды, громоздившейся на их столе, граненый стакан, ополоснул. Даже потер пальцами, но чайные кольца все равно остались. Кинул щепотку заварки из рваной пачки, с бряканьем бросил алюминиевую ложку, чтоб не лопнул, и дополна налил кипятком. Сыпанул сахар из бумажного пакета, отломил кусок зачерствелого батона.

Придвинул табуретку, сел. Жевал молча, бездумно глядя на свое отражение в окне.

Одевшись по-уличному, с шапкой в руке, заглянул в комнату.

— Лизка! — сказал он. — Слышь? Ты встанешь, убери тут! Вообще уже как в слоновнике!

Лизка тонко всхлипнула и шевельнулась, глубже зарываясь в одеяло.

Артем перевел взгляд на подрамник, секунду помедлил, успев повторить про себя все, что повторялось по несколько раз на дню — не в больницу бы сейчас тащиться, а за работу встать; и не санитаром бы подвизаться, а сделаться наконец профессионалом (в том смысле, чтобы деньги своими художествами зарабатывать); и не в комнатульке этой ютиться (да еще и не своей), а заиметь бы мастерскую…

И со вздохом погасил свет.

* * *

Перейдя будто вымершее Садовое, потоптался на остановке. Но график движения не сбился: минуты через три показалась празднично украшенная гирляндами поверх лобового стекла «бэшка», со скрипом и судорожными подергиваниями распахнула задние двери.

Безлюдная улица сверкала. Окруженные морозными ореолами фонари сеяли сиреневое сияние на заснеженные обочины и тротуары. В домах кое-где оранжево и желто горели окна — должно быть, там еще допивали, доедали, договаривали. Попадались и елки — одна мерцала гирляндой в окне темной комнаты, другая в освещенной, и Артем, нахохлившийся у заиндевелого окна, обе их проводил взглядом.

А вот интересно… Юрец вчера толковал, что Новый год только в тридцать седьмом разрешили… а Гера — что в тридцать пятом…

Сама эта фраза шла по закоулкам мозга со скрипом, будто не желая осознаваться. Возникни в том нужда, она и с языка свалилась бы не вдруг, а с запинкой, с приметной полусекундой, затраченной на последнюю проверку: что это значит вообще: «Новый год разрешили»?!

То есть, конечно, Новый год и до этого был — но как явление чисто календарное. Перелом времени. Перевал. Календари свежие заводили. Долго сживались с другой цифрой… Теперь так же — начнешь дату ставить, а перышко по старой привычке заносит в прошлое.

Но торжество, праздник, радость, веселье, подарки, хороводы, свечи, орехи в фольге, елки — да! все елки на свете… Это ведь не к свершению законов небесной механики относилось. И не к перелистыванию календаря. А к рождению ребенка, к появлению новой жизни, вообще к новой жизни, знамением которой стал появившийся на свет мальчик — вот к чему!..

Но когда в разрезе борьбы с религией отменили Рождество, осталась прореха в головах. И чтобы ту прореху залатать, елку разрешили — но в Новый год. Ну а что? Зима? — зима. Снег? — снег. Мишура? — мишура. Выпивка-закуска. Очень похоже. Как там? — «Все елки на свете… все елки и все золотые шары…» Нет, не так, еще что-то про яблоки… Короче говоря, веселитесь. Только без глупостей: младенцы там всякие. Ни к чему.

Он зевнул, потянулся, сцепив ладони в замок.

Мгла, тишина… Несколько раз попадались «РАФики» «Скорой помощи» — в начавшем голубеть сумраке раннего утра они, присматривая подходящую добычу, будто большие безмолвные рыбы, неспешно скользили у самого дна опустелой Атлантиды.

Новый год!.. жалко, конечно, с утра на дежурство… Но как хорошо вчера посидели!..

Он нахохлился. Двигатель гудел, гнал по салону тепло. Глаза слипались, мысли путались… вот и задремал, поймав клок мимолетного радужного видения; встрепенулся, посмотрел в окно — далеко еще ехать… и снова уронил голову…