Посредник - Ларс Соби Кристенсен

– Так вот, слушайте, – снова начал он. – В деле произошла подвижка.

– В каком деле? – спросил мистер Миллс.

– Ваша дочь. В деле произошел поворот.

Фрэнк чувствовал, как слова менялись во рту, вставали колом, липли к нёбу.

– К лучшему, – добавил он.

Миссис Миллс с усилием поднялась с дивана, вытащив с собой на поверхность всю пучину.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что…

– К лучшему?

– Да, я…

– Зачем вы пришли? Напоминаете нам о ней. Я не хочу напоминаний. Вы даже ноги вытереть не потрудились. Гляньте на пол. Грязи натащили.

Фрэнк повернулся к мистеру Миллсу, но взгляд его поймать не сумел, тот просто сидел, равнодушный, будто все это его совершенно не трогало. Он бы предпочел колоть дрова для электрокамина. Фрэнк перевел взгляд на его жену:

– Сожалею, но…

– Шли бы вы отсюда, хватит нас мучить. Мы и так уже…

Тут Фрэнк вспылил:

– Черт побери, дайте мне договорить! Ваша дочь жива!

Миссис Миллс наклонилась над столом и влепила Фрэнку оплеуху, а он лишь успел подумать, что и эта женщина потеряла рассудок. Сейчас все в Кармаке потеряли рассудок. Затем воцарилась неловкая тишина. И ему пришлось по мере возможности объяснить, что случилось. Обстоятельный и одновременно простой рассказ, местами прямо-таки невероятный. Девушки поменялись одеждой. К сожалению, сказал Фрэнк и сразу услышал, что эти слова здесь не к месту. Сожаление? Он явился не сожалеть, а радовать, ведь так? Он, Посредник, наконец-то принес благую весть. Марион Перкинс лежит в земле под другим именем. Вероника, их дочь, ждет их в больнице Пресвятой Девы Марии. Они поехали туда. Не чувствовалось ни радости, ни облегчения, ни благодарности. Фрэнк не мог их понять. По дороге миссис Миллс сказала, что теперь надо начинать сначала, теперь, когда они почти примирились с судьбой, опять явился ретивый Фрэнк Фаррелли и все разворошил. Нет, он их не понимал. У каждого, конечно, своя беда, но, выходит, и у радости тоже лиц не счесть?

– Вероника жива, – повторил он.

Но кто-то опрометчиво дал девушке зеркало. Кое-как она сумела его поднять. А увидев себя, отказалась позволять другим смотреть, в том числе и родителям. Где мое лицо? – рыдала она. И совсем не радовалась, что не умерла. Ей было восемнадцать, а жизнь кончилась, хотя она и очнулась, ведь ради такой жизни приходить в себя не стоило. И как в тот вечер на рельсах, когда они поменялись одеждой, ей хотелось снова поменяться с Марион. Хотелось лежать в могиле, а не жить с таким лицом, которое и лицом-то не было и которое никто никогда не полюбит и не поцелует.

Фрэнк вернулся в мэрию. В нем кипела ярость. Огромная, всеобъемлющая ярость. Распространявшаяся во всех направлениях. Надо бы собраться с мыслями. В приемной он столкнулся с Блендой, чего сейчас предпочел бы избежать. Сейчас лучше без нее. Он не готов.

– Это ужасно, Фрэнк…

– Можно и так сказать.

– Ну, что это продолжается.

– Продолжается. Все продолжается. Нет предела тому, что продолжается, черт побери.

Бленда взглянула на него, помолчала.

– Я, кстати, получила твое письмо.

– Вот как?

– До Рождества осталось всего ничего.

– Вообще-то, я сейчас спешу.

Тем не менее Фрэнк не уходил.

– Ужасно, – повторила Бленда.

– Для кого?

– Для кого?

– Да, для кого это самое ужасное?

Бленда покачала головой:

– Наверно, для родителей Марион.

– Значит, не для меня?

Фрэнк спустился к себе в подвал и до глубокой ночи сидел в конторе. Ярость не отступала. Наоборот, росла. Он отнял у Стива шанс очнуться. Кто-то должен за это ответить. В протоколе он записал одно-единственное слово: хаос. Ему необходимо навести порядок. Рано или поздно необходимо.

Сперва убрали памятник. Он упорно не поддавался, как строптивый коренной зуб, но в конце концов его выдернули из пасти холодной земли трактором, обмотали цепью и выдернули, а потом отвезли на свалку, где мрамор, буквы и даты перемололи в пыль. После этого настал черед гроба. И тут возник досадный конфликт. Одни считали, что достаточно поставить новый памятник с правильным именем, то бишь Марион Перкинс. К числу таких относились Шериф и Доктор. Им хотелось как можно скорее покончить с этим делом. Кстати, Шериф выразился в данном случае весьма неудачно. Сказал, что хочет с этим разделаться. Выразиться неловко было легче легкого, ведь ни одно слово не годилось. Слова надлежало взвешивать, каждый грамм имел значение. Родители Марион, однако, не соглашались. Требовали откопать гроб, чтобы устроить дочери достойные похороны, а не маскарад вроде того, какой учинила Комиссия. В сущности, ее ведь не хоронили. Она лежала в гробу как бы зайцем. Надо позвать Пастора, хоть и больного. Вопрос не только чисто практический, но и богословский. Пастор в конце концов пришел, бледный, худой, и признал правоту родителей. Марион следует похоронить честь по чести, в подобающей и опять же корректной форме. Священные слова надо взять назад и провозгласить снова. Он прочитал молитву за измученную душу Марион и за все измученные души в Кармаке. Могилу вскрывали ночью во избежание шума. Безрезультатно. Шум уже возник. Как ни старались замять скандал, слухи о том, что девушек перепутали, давным-давно расползлись, и не только по Кармаку, но и по всей стране. Всем хотелось разузнать подробности. В город потоком хлынули журналисты, репортеры, фотографы, адвокаты, любопытные и всякий сброд. Если бы сосчитали, сколько народу в эти дни понаехало в Кармак, пришлось бы приплюсовать к цифре на указателе у городской черты по меньшей мере сотню. Все знали, это ненадолго, но на короткое время вправду было похоже на подъем. И произошел сей подъем по причине жутковатого недоразумения. Гостиница открылась, чтобы принять приезжих. «Рекорд» печатал экстренные выпуски с последними новостями по делу. В «Кабачке Смита» с утра до вечера толпились посетители. В «Маджестике» крутили старые фильмы, чтобы народ мог отвлечься и не думать только о жизни и смерти. Уличное освещение тоже включили. Несколько предрождественских дней весь Кармак купался в огнях. А Комиссия снова и снова объясняла, каким образом оказалась возможна такая ошибка. Снова и снова твердила одно и то же. Девушки поменялись одеждой. И раз уж родители не сумели опознать родных дочерей, то кто мог их опознать? Винить тут некого. Винить некого, думал Фрэнк. Винить всегда некого. Он присутствовал на кладбище той ночью, когда из черной ямы доставали гроб. Вдоль ограды и у ворот собрался народ, местные и чужаки, то и дело мелькали вспышки фотокамер, оставляя синие шрамы на тонком снегу. Почему никто не подойдет поговорить с ним? Почему никто не возьмет у него интервью? Ведь это-то он, кажется, заслужил. Что ни говори, находился в гуще событий, в гуще всей заключенной в них боли. Зато к нему подошел Боб Спенсер. Он участвовал в земляных работах. Ему требовался скудный заработок, который за это полагался теперь, когда Клинтстоун его уволил. Иные беды по-прежнему заставляли себя ждать. В Кармаке только и хватало места для злополучной путаницы. Физиономия у Боба Спенсера выглядела страшнее, чем когда-либо.