Несущие кони - Юкио Мисима

Под руками, однако, он ощутил всего лишь твердый узел пояса оби, выступавший под накидкой. Осязаемо плотная материя отделяла его сейчас от Макико. Но испытываемое от прикосновений чувство было именно таким, каким он представлял себе прикосновение к женщине, оно было более острым, чем если бы он коснулся обнаженного тела.

А потом пришло опьянение. Оно возникло где-то в глубине, и вдруг несущие кони будто разорвали ярмо. В руках, обнимавших женщину, появилась сумасшедшая сила. Исао казалось, что их, слившихся в объятиях, раскачивает, словно мачту.

Прижавшееся к его груди лицо поднялось ему навстречу. Макико подняла лицо! Это было то самое лицо, о котором Исао мечтал ночами, каким хотел видеть его в час последнего прощания. Прекрасное, не напудренное, белое лицо, сверкающее от слез, закрытые глаза на этом лице подействовали на Исао сильнее самого пристального взгляда. Это лицо явилось взору из каких-то немыслимых глубин, словно шапка пены на волнах. Губы подрагивали от частого дыхания, Исао не мог противиться наваждению — вот они, ее губы. От наваждения можно было избавиться единственным способом — коснуться этих губ: первый и последний в жизни Исао поцелуй был так естественен — словно к опавшим листьям на землю спустился еще один лист — губы Макико напомнили Исао те красные листья сакуры в Янагаве.

Исао поразило то тихое сладкое движение, которое возникло в момент касания губ. Мир содрогнулся от этого прикосновения. И он сам стал иным: ни с чем не сравнимые ощущения теплоты, мягкости достигли вершины, когда Исао почувствовал, что глотает влагу ее рта.

Когда их губы наконец разомкнулись, оба, обнявшись, плакали.

— Скажи только одно. Когда? Завтра? Послезавтра?

Зная, что он вряд ли ответит, когда к нему вернется самообладание, Исао, не раздумывая, коротко бросил:

— Третьего декабря.

— Осталось всего три дня. Мы сможем еще увидеться?

— Нет, этого нельзя делать.

Они молча двинулись по дороге. Макико пошла окружным путем, поэтому Исао пришлось вместе с ней через небольшую площадку в парке выйти на темную дорожку, вдоль которой тянулись помещения для хранения священных паланкинов микоси.

— Я решила, — в темноте проговорила Макико. — Прямо завтра, отправляясь в Сакураи, пойду в храм Оомива и там, в храме Саи, буду молиться за вашу военную удачу, возьму также амулеты для всех участников, второго числа их вам доставят. Сколько их нужно?

— Одиннадцать… нет, двенадцать.

Исао постеснялся сказать Макико, что все пойдут сражаться, спрятав на теле лепестки белой лилии.

Они вышли к фонарям перед храмом — там не было ни души. Исао было неудобно, чтобы амулеты доставляли в школу Сэйкэн, поэтому он попросил прислать их на адрес убежища и на маленьком клочке бумаги записал адрес.

Свет шел только от фотоателье, на котором горел ночной фонарь. Фонарь освещал каменных сторожевых псов, сделанные золотом надписи на фотографиях, изображение дракона, изрыгающего пламя. Белым светились в темноте бумажные полосы священного жгута, висящего перед храмом. Слабый свет достигал даже стоящих в нескольких метрах от фонаря белых стен служебных помещений храма — там царила тень священного дерева сакаки.

Не произнося ни слова, они совершили про себя каждый свою молитву, прошли через храмовые ворота и на длинной каменной лестнице расстались.