ПЗХФЧЩ! - Всеволод Бенигсен

Мир был огромным. Таким огромным, что приходилось постоянно крутить головой, чтобы охватить взглядом всю его бесконечность. Странно, но взрослые почему-то не вертели головой. Наверное, все дело в возрасте, думал Васька. Когда он вырастет, он тоже не будет вертеть головой.

Еще мир был шумный. Каждый предмет в нем имел свой неповторимый голос. Настенные часы тикали. Вода журчала. Пол скрипел. А вот у Васьки голоса почему-то не было. Он открывал рот, когда хотел что-то сказать, но выходило какое-то мычание. Странно. Остальные люди говорили. И говорили много и громко. Как, например, папа с мамой — особенно по вечерам, когда оставались наедине в спальне. Но может быть, думал Васька, это из-за роста. Он немного подрастет и тоже будет говорить.

А еще мир был красивый. Очень. Пестрые обои на стенах его детской комнаты. Коричневые разводы на потолке от протекшей трубы. Яркий солнечный свет, заливавший комнату по утрам. Мертвая зеленая муха, лежащая с самой зимы между двойной оконной рамой. Дверь с матовым рифленым стеклом. Шершавые книжные полки из прессованных опилок. Маленький черный телевизор в углу и желтый паркет, стертый в некоторых местах до белизны. Все было прекрасным. Завораживающим. Совершенным. Даже его любимые игрушки: клоун с оторванной ногой, пластмассовый конструктор и еще вот эта картонная маска Бабы-яги с белой резинкой. Ее как-то принес на Новый год дядя Боря и случайно забыл. Васька сразу же нацепил маску на голову. И мгновенно почувствовал себя увереннее и защищеннее. Как будто надел шапку-невидимку. Иногда, правда, маска сползала, и прорези для глаз уезжали куда-то вниз. Тогда становилось темно. Приходилось поправлять резинку. Но Ваську это не смущало. Иногда мама ругалась и пыталась снять с него маску. Тогда Васька начинал плакать, и мама сдавалась. Дядю Борю Васька любил. От него всегда приятно пахло крепким табаком. Такой запах не выветривается и не выстирывается. Он въедается в одежду и плоть курильщика. И даже от этой маски, которую дядя Боря проносил на своей голове от силы час, до сих пор пахло сигаретами. Нет, от папы тоже пахло сигаретами, но гораздо слабее. И потом, у папы все перебивал запах одеколона.

Но самое главное, мир был недоступный и потому особенно привлекательный. Нет, была детская комната. Игрушки. Полки с детскими книжками. А за пределами детской — длинный коридор, прихожая и кухня. И еще спальня родителей, правда, почему-то всегда запертая на ключ. В этом мире Васька знал каждую трещину и половицу. Но был еще другой, внешний мир. За оконным стеклом. И он был недоступен. Заперт, как спальня родителей. Как будто не желал впускать в себя Ваську. Это Ваську смущало. Когда папа с мамой уходили, он забирался на подоконник и, прижавшись к стеклу, молча смотрел в окно. Взгляд у него был напряженный и удивленный одновременно. Там, во дворе, он видел детей, некоторые из которых были даже, кажется, младше его. Значит, дело не в возрасте, думал Васька. Значит, у него просто пока нет права быть там. Может быть, это право надо как-то заслужить, но как? Этого Васька не знал. Впрочем, на свете было еще столько всего, чего он не знал. Он не знал, например, почему каждую ночь родители так громко кричат и ругаются. И почему в конце мама всегда плачет, а папа ее утешает. Васька не понимал, зачем папа обижает маму, если в конце все равно будет ее утешать. И почему мама спорит с папой, если в конце все равно будет плакать. Может, это какая-то игра? Еще Васька не понимал, почему вечером все окна в их квартире плотно занавешиваются. Мама очень тщательно следила за этим ритуалом. Может быть, по вечерам во дворе что-то происходит. То, что не происходит днем. Васька как-то попытался отодвинуть штору, но она была из такой плотной ткани и так крепко к чему-то привязана, что у него ничего не вышло. Еще Васька не понимал, что такое школа. Он часто слышал, как родители произносят это слово, но оно почему-то всегда сопровождалось либо волнением, либо раздражением. «Ему же скоро в школу», — говорил папа и с легким стоном ерошил волосы. «Я знаю», — отвечала мама и вздыхала. Наверное, это что-то страшное, думал Васька. Он не хотел в школу.

А еще Ваське очень хотелось знать, куда деваются летящие на свет электрической лампочки мотыльки, когда лампочку выключают. Мама как-то рассказала Ваське, что мотыльков притягивает свет, но она не объяснила, что они делают, когда наступает темнота. Ведь им тогда больше некуда лететь.

Было яркое летнее утро. В лучах солнца, заливавшего своим теплым лимонным светом детскую комнату, плавали частицы пыли. Васька, как обычно, сидел на подоконнике и смотрел в окно.

— Васенька, я в магазин, — раздался за спиной мамин голос. — Скоро вернусь. Слышишь?

Васька обернулся, соскочил на пол и побежал к маме. Та, присев на корточки, поймала его в свои объятия.

— Оп-па! — засмеялась Вика. — Кого я поймала? Кого я поймала?

Она принялась щекотать Ваську, и тот, извиваясь всем телом, стал вырываться, урча от удовольствия. Наконец, она разжала руки.

Вырвавшись из объятий, Васька быстро подбежал к кровати и достал из-под подушки любимую маску Бабы-яги. Быстро натянул ее на голову и стал наступать на маму, мыча что-то грозное.

— Так! — деланно насторожилась Вика. — А это кто? Это не Васенька?

Васька замотал головой.

— Точно не Васенька?

Он снова замотал головой, но уже смеясь из-под маски.

— А я знаю, кто это.

Вика протянула руку к маске, чтобы ее снять. Но Васька тут же отпрянул, испуганно прижав ладошками маску к лицу. Вика встала с корточек и сделала серьезное лицо.

— Ну, ладно. Но чтоб когда я вернулась, я увидела своего сына Васю, а не вот это. Ясно? И хватит бегать и носках, надень тапочки, сколько раз просить?