Воды слонам! - Сара Груэн

— Мистер Янковский, пора!

Голос приближается, и я открываю глаза. Надо мной, на фоне потолочной мозаики, склоняется Розмари.

— Что? Ну да, — отвечаю я, приподнимаясь на локтях. Меня буквально распирает от радости, ведь я помню не только о том, где нахожусь и кто она такая, но и о том, что сегодня я иду в цирк. Может, у меня было просто временное помутнение разума?

— Постойте-ка, мистер Янковский, сейчас я подниму изголовье. Вам не нужно в уборную?

— Нет, но я хочу надеть свою лучшую рубашку. И галстук-бабочку.

— Галстук-бабочку! — присвистнув, она откидывает голову и хохочет.

— Да, галстук-бабочку.

— Боже мой, боже мой, какой вы забавный! — восклицает она, направляясь к моему шкафчику.

Когда она возвращается, я уже успеваю расстегнуть на своей рубашке три пуговицы. Не так уж и плохо для скрюченных пальцев. Я весьма доволен собой. Душа и тело готовы к делу.

Сняв не без помощи Розмари рубашку, я принимаюсь разглядывать свой тощий костяк. Ребра торчат, на груди осталось несколько седых волосков. До чего я похож на борзую — кожа да кости. Розмари помогает мне попасть руками в рукава свежей рубашки и, склонившись надо мной, подтягивает концы галстука-бабочки. Отступив на шаг, она склоняет голову и еще раз поправляет галстук.

— Однако, скажу я вам, мне нравится этот галстук-бабочка! — говорит она, одобрительно кивая. Какой у нее глубокий и ласковый голос, какой он лиричный. Так бы и слушал весь день напролет. — Хотите взглянуть?

— Надеюсь, вы повязали галстук ровно?

— Да, конечно.

— Тогда не хочу. Что-то разлюбил смотреть в зеркало, — бормочу я.

— А по-моему, вы просто красавец, — говорит она, уперев руки в боки и окидывая меня оценивающим взглядом.

— Да ладно вам, — отмахиваюсь костлявой рукой я.

Она вновь смеется, и ее смех греет меня словно вино.

— Ну что, подождете своих здесь, или вывезти вас в вестибюль?

— А во сколько начинается спектакль?

— В три, — отвечает она. — А сейчас два.

— Тогда в вестибюль. Когда они приедут, не хочу терять ни минуты.

Розмари терпеливо ждет, пока я, скрипя костями, пересяду в кресло-каталку. Когда она вывозит меня в вестибюль, я вцепляюсь руками в колени и принимаюсь нервно поигрывать пальцами.

В вестибюле уже полно народу, кресла-каталки выстроены в ряд перед сиденьями для посетителей. Розмари ставит мое кресло в самом конце, рядом с Ипфи Бейли.

Ипфи сильно горбится, остеопороз пригнул ее голову к коленям. Ее седые волосы похожи на пух, но кто-то — явно не сама Ипфи — уложил их в прическу, чтобы скрыть проплешины.

Неожиданно она поворачивается ко мне, и лицо ее оживляется.

— Морти! — восклицает она, вытягивая вперед тощие пальцы и хватая меня за запястье. — О, Морти, ты вернулся!

Я отдергиваю руку, но она не отцепляется, а тащит меня к себе, невзирая на мое сопротивление.

— Сиделка! — кричу я, вырываясь. — Эй, сиделка!

Миг спустя кто-то избавляет меня от Ипфи, вбившей себе в голову, что я ее покойный муж. Хуже того, она убеждена, что я ее больше не люблю. Она перегибается через подлокотник, рыдает и машет руками, пытаясь до меня дотянуться. Сиделка с лошадиным лицом отвозит меня подальше и ставит между нами мои ходунки.

— О, Морти, Морти! Зачем ты так со мной? — причитает Ипфи. — Как ты только мог такое подумать? Это просто ошибка, ужасная ошибка. О, Морти! Неужели ты меня больше не любишь?