Один в Берлине - Ганс Фаллада

Хета Хеберле стоит на кухне, готовит ужин. На сковороде жареная картошка, настоящая, превосходная жареная картошка, с салом. Сало она выменяла у одной из покупательниц на гарцскую канарейку. И радовалась, что приготовит замечательный ужин, ведь он любит вкусно поесть. Картошка уже зарумянилась.

Как вдруг она выключает газ под сковородой. Ей вдруг стало невмоготу дожидаться объяснений. Она идет в комнату, темная, грузная, прислоняется к печке и вопрошает почти угрожающе:

– Ну?

Энно сидит за столом, который накрыл для ужина, по обыкновению, насвистывает.

Услыхав грозное «ну?», он вздрагивает, встает, смотрит на темную фигуру:

– Да, Хета? Ужин скоро? Я здорово проголодался.

От злости ей хочется ударить его, этого типа, вообразившего, будто она готова молча проглотить такое предательство! Ишь как по-хозяйски держится этот господинчик, только потому, что спал с ней в одной постели! Ее обуревает непривычный гнев, настолько, что она бы с радостью тряхнула его хорошенько и вмазала по физиономии, да не один раз.

Но она сдерживается и только повторяет свое «ну?», еще более грозно.

– Ах вот оно что! Ты насчет денег, Хета. – Он лезет в карман и достает пачку купюр. – Держи, тут двести десять марок, а из кассы я позаимствовал девяносто две. – Он чуть смущенно смеется. – Так сказать, мой скромный приварок к общему котлу!

– И откуда же у тебя столько денег?

– Нынче после обеда в Карлсхорсте состоялись большие скачки. Я пришел как раз вовремя, успел поставить на Адебара. Адебар, победа. Я, знаешь ли, не прочь поиграть на бегах, Хета. И неплохо в этом разбираюсь. – Последнюю фразу он произносит с необычной гордостью. – Поставил не все девяносто две марки, а только пятьдесят. Квота…

– А что бы ты делал, если б эта лошадь не победила?

– Но Адебар не мог не победить – без вариантов!

– Но если бы не победил?

Теперь он чувствует свое превосходство. И с улыбкой говорит:

– Послушай, Хета, ты ничего не смыслишь в бегах, а вот я очень даже смыслю. И раз я говорю «Адебар победит» и иду на риск, поставив пятьдесят марок…

Она резко перебивает:

– Ты рисковал моими деньгами! И я такого не потерплю! Если тебе нужны деньги, скажи, ты не обязан работать у меня только за еду. Но без моего разрешения денег из кассы больше не возьмешь, ясно?

Непривычно резкий тон снова вышиб у него почву из-под ног. Он жалобно (она знает, сейчас он расплачется, и уже боится этих слез), так вот, он жалобно произносит:

– Как ты со мной разговариваешь, Хета? Будто я всего-навсего твой работник! Конечно, я больше не возьму денег из кассы. Просто думал, что порадую тебя, если малость подзаработаю. Победа-то была верной!

Она на это не ведется. Не в деньгах дело, обманутое доверие – вот что важно. А он, недоумок, воображает, что она злится исключительно из-за денег!

– И ради игры на скачках ты, стало быть, взял и закрыл магазин?

– Ну да, – отвечает он. – Ты же все равно бы закрыла его, если б меня не было!

– И когда я уходила, ты уже знал, что закроешь?

– Угу, – сдуру признается он. Но тотчас спохватывается: – Нет, конечно нет, иначе бы попросил разрешения. Надумал, когда проходил мимо букмекерской конторы, на Нойе-Кёнигштрассе, ну ты знаешь. Мимоходом глянул на расклад и как увидал среди аутсайдеров Адебара, тут и решился.

– Ну-ну! – Она не верит. Он заранее все спланировал, еще до того, как пошел провожать ее на метро. Она вспомнила, что утром он долго шуршал газетой, а потом что-то долго вычислял на бумажке, уже когда в магазине ждали первые покупатели. – Ну-ну! – повторяет она. – И ты, значит, спокойненько разгуливаешь по городу, хотя мы договорились, что из-за гестапо тебе не стоит носа высовывать на улицу?

– Но ты ведь разрешила мне проводить тебя до метро!

– Мы пошли вместе. И я однозначно сказала, что это лишь проверка! И вовсе не означает, что ты можешь полдня шастать по городу. Где ты был?

– Ах, в одной маленькой пивнушке, я давно ее знаю. Гестаповцы туда не заходят, там только букмекеры да игроки на бегах.

– И все тебя знают! И могут раззвонить на всю округу: мы видали Энно Клуге там-то и там-то!

– Так ведь гестапо тоже знает, что я где-то в городе. Не знает только, где именно. Пивнушка очень далеко отсюда, в Веддинге^[30]. И там не было тех, которые могут на меня настучать!

Говорит он горячо, искренне; послушать его, так он совершенно в своем праве. Вообще не понимает, как обманул ее доверие, как жестоко она по его милости борется с собой. Взял деньги – чтобы ее порадовать. Закрыл магазин – так ведь и она бы закрыла. Пошел в пивную – так ведь далеко, в Веддинге. Но что она извелась из-за своей любви, ему совершенно невдомек, даже мысли такой в башку не приходило!

– Значит, Энно, больше тебе сказать нечего? Да?

– А что мне еще говорить, Хета? Вижу ведь, ты до крайности мной недовольна, но я вправду не нахожу, что наделал так уж много ошибок! – Вот они, слезы, которых она боялась. – Ах, Хета, ну не сердись ты на меня! Теперь обязательно буду спрашивать заранее! Только не сердись! Я этого не выдержу…

Однако на сей раз ни слезы, ни мольбы не помогали. В них сквозила какая-то фальшь. Она почувствовала к плачущему мужчине едва ли не отвращение.

– Я должна хорошенько все обдумать, Энно, – сказала она, превозмогая брезгливость. – Мне кажется, ты вообще не понимаешь, как сильно обманул мое доверие.

И она прошла мимо него на кухню дожаривать картошку. Вот и поговорили. И что же? Ей полегчало, отношения прояснились, стало проще принять решение?

Ничего подобного! Она лишь убедилась, что этот человек никогда не испытывает никакой вины. Беззастенчиво лжет, если считает, что так удобнее, причем ему совершенно все равно, кому солгать.

Нет, такой мужчина ей не подходит. С ним надо заканчивать. Хотя одно ясно: сегодня вечером она его за порог уже не выставит. Он ведь не понимает, в чем виноват. Как щенок, который изгрыз башмаки и даже не догадывается, за что, собственно, хозяин его бьет.

Да, придется дать ему еще день-два, чтоб нашел себе жилье. И если он угодит в лапы гестапо, что ж, тут она ничего поделать не может. Сам нарывается – с игрой-то на бегах! Нет, ей необходимо от него избавиться, никогда больше у нее не будет к нему доверия. Будет жить одна, отныне и до последнего своего дня! При мысли об этом ей становится страшно.

Но, несмотря на страх, после ужина она говорит ему:

– Я все обдумала, Энно, нам надо расстаться. Ты – человек симпатичный, милый, но смотришь на мир слишком уж другими глазами, по большому счету нам не ужиться.