Дом с золотой дверью - Элоди Харпер

— «Возлюбленный», — говорит Секунд, кивая. — Как я мог забыть. Ведь так «Филос» переводится с греческого, верно?

— Да.

— Он, кажется, способный малый, — беспечным тоном продолжает Секунд. — Исключительно немногословный, когда речь заходит о привычках его хозяина, как я и ожидал. О конкубине хозяина он тоже говорит немного, хоть на удивление хорошо осведомлен.

Амара молчит, не желая возбуждать подозрения вопросами и выяснять, что он имеет в виду.

— Вышло так, — продолжает Секунд, — что Плиний задал Руфусу несколько вопросов о вас, пока мы шли к дому. О вашем родном городе, об отце и тому подобное. Руфус не знал ответа практически ни на один. В то время как ваш «возлюбленный» знал их все.

— Уверена, что он не единственный эконом, чья память лучше, чем у хозяина.

Секунд улыбается.

— И то правда. Первая задача эконома — защищать хозяина. Я всегда забочусь о репутации моего господина. Ответственность, которую вы делите со мной, поскольку Плиний оказал вам величайшую честь.

— Я скорее умру, чем опорочу адмирала.

Секунд кивает, как если бы верил ей, но взгляд его холоден.

— Несомненно, Филос стремится поддерживать репутацию собственного хозяина. Может быть, он не одобряет вашего присутствия в доме. Может быть, именно поэтому он отвернулся, когда Руфус поцеловал вас. Это был едва заметный поворот головы; я бы никогда не обратил внимание, не смотри я в тот момент прямо на него.

— Может быть, — говорит Амара. — Я прекрасно понимаю, что перемена моего статуса нравится не всем.

— И какая удивительная перемена. А покровительство Руфуса возводит вас еще выше.

Секунд наклоняется к ней, Амара никогда не видела, чтобы он принимал позу настолько агрессивную.

— Статус женщины целиком зависит от статуса мужчины, которому она позволяет быть своим покровителем. Или, если позволите выразиться более грубо, ее тело ценно ровно настолько, сколько платит мужчина, который им пользуется.

— Это действительно несколько грубо, — говорит Амара, сморщив нос. — С твоей стороны.

— Я видел вас, — отвечает Секунд, понизив голос. — Ваше лицо, когда вы приняли меня за него. Этого мне было достаточно, чтобы понять, кто он такой, без каких-либо других свидетельств. Руфус мог забыть, что раб тоже мужчина, но я никогда не забуду.

— Ты оскорбляешь меня.

Они смотрят друг на друга уже с неприкрытой ненавистью. Амара думает, что Секунд продолжит, но он молчит и ждет, и она понимает, что не может закончить беседу на такой опасной ноте.

— Когда адмирал нанял меня на неделю, — говорит она, стараясь не обращать внимания на свои вспотевшие ладони и панический стук сердца, — я помню, как ты сказал мне, что поспорил с ним на денарий, что я буду молить и выпрашивать подарки, но я этого не сделала. Так может быть, ты поверишь мне сейчас, когда я скажу тебе, репутация ни одного человека не дорога мне так, как репутация адмирала. Я клянусь тебе, что никогда не опозорю Плиния.

Секунд моргает, и Амара наконец видит эмоцию, которую он пытался скрыть все это время. Страх.

— Я искренне надеюсь, что ты говоришь правду.