Цена нелюбви - Лайонел Шрайвер

Желая восстановить справедливость, я напомнила тебе наш старый договор, предложила дать нашему второму ребенку фамилию Пласкетт. Не смеши меня, отмахнулся ты, не отводя взгляда от появившейся в кадре ракеты «Пэтриот». Два ребенка с разными фамилиями? Все будут думать, что один из них приемный. Имя ты даже не стал обсуждать, просто сказал: «Как захочешь, Ева, мне все равно».

Для мальчика я предложила Фрэнка. Для девочки я демонстративно отвергла Карру и Софию (имена из клана моей матери) и стала искать среди твоих родственников.

Когда тебе было двенадцать, умерла твоя тетя Селия, бездетная младшая сестра твоей матери. Та смерть потрясла тебя. Странноватая тетя Селия часто гостила у вас. Она увлекалась оккультизмом и подарила тебе магический шар; она водила тебя и твою сестру на оккультные сеансы, не одобряемые твоими родителями, а потому еще более увлекательные. Я видела ее фотографию. Она была душераздирающе некрасива, с широким ртом и тонкими губами и проницательными глазами, одновременно смелыми и немного испуганными. Как и я, она любила приключения и умерла молодой и незамужней после восхождения на гору Вашингтон с лихим молодым альпинистом, на которого возлагала большие надежды. Она переохладилась, когда их настигла внезапная снежная буря. Но ты раздраженно отмахнулся, как будто я пыталась заманить тебя в ловушку.

Во время второй беременности я чувствовала себя гораздо свободнее. Кевин учился во втором классе, и я больше занималась своими путеводителями. С ребенком мне не было одиноко, и, когда в твое с Кевином отсутствие я разговаривала вслух, мне не казалось, что я говорю сама с собой.

Конечно, второй раз всегда легче. Я уже знала достаточно, чтобы не отказываться от анестезии, хотя, когда пришло время, Селия оказалась такой крохотной, что я, вероятно, могла бы обойтись и без анестезии. Не ждала я и ослепительной вспышки любви при ее рождении. Ребенок есть ребенок, каждый чудесен по-своему, однако требовать преображения в момент родов — все равно что возлагать слишком тяжкую ношу и на крохотного человечка, и на измученную, пожилую мамашу. И все равно, когда Селия запросилась на свет за две недели до срока, 14 июня, я не могла сопротивляться ее рвению, как когда-то сопротивлялась нежеланию Кевина, спровоцировавшему двухнедельную задержку.

Есть ли у младенцев чувства в момент рождения? Полагаясь на свой скромный опыт двух родов, я верю, что есть. А вот названий для своих чувств у младенцев пока нет, и, вероятно, без разделительных ярлыков они испытывают эмоциональную смесь, в которой легко сочетаются противоположности. К примеру, я называю некое ощущение тревогой, а младенец может одновременно чувствовать и опасения, и спокойствие. И все же при рождении обоих моих детей я мгновенно различала доминирующий эмоциональный тон, как верхнюю ноту аккорда или цвет переднего плана картины. В Кевине доминирующим звуком была пронзительная трель свистка, используемого в случае нападения; цветом — пульсирующий, аортальный красный, а чувством — ярость. Пронзительность и силу той ярости невозможно было поддерживать бесконечно, и с возрастом тон понизился до монотонного рева автомобильного гудка, на который навалились грудью; краска на переднем плане его картины постепенно потемнела, приобретя лилово-черный оттенок печени, а его преобладающее чувство — внезапно вспыхивающая ярость — спало до постоянного, неослабного негодования.

А когда я увидела Селию, еще в крови, со свекольного цвета личиком, ее аура была светло-голубой. На меня нахлынула чистая, небесная лазурь, как в мгновения нашей физической близости. Селия не плакала, появившись на свет, и издаваемые ею звуки были тихой, неопределенной песней человека, наслаждающегося прогулкой вдали от дома и уверенного, что его никто не слышит. Что касается господствующей эмоции, исходящей от этого слепого создания... ее ручки не хватали воздух, а словно изумленно ощупывали его, ее ротик, однажды подведенный к соску, начинал немедленно сосать — это была благодарность.

Я не уверена, понял ли ты разницу мгновенно, но, когда Селию накормили, помыли, запеленали и вручили тебе, ты довольно быстро вернул ее. Может, ты еще не преодолел раздражение моей наглостью, а может, тебя встревожило совершенство твоей новорожденной дочери, как живое оправдание моего обмана. В любом случае последующие годы подтвердили мое первое, интуитивное впечатление: ты сразу понял разницу, и эта разница тебя рассердила. Ты также сопротивлялся бы, если бы, прожив годы в нашем безнадежно обывательском доме мечты, ты вошел бы в викторианский дом с качелями на веранде, с лифтом для подачи блюд с этажа на этаж, с балюстрадой из красного дерева и узнал бы, что он продается. Ты подумал бы, что лучше бы никогда его не видел, и даже немножко возненавидел бы его. А когда бы ты вернулся в наше банальное царство тикового дерева, шоры упали бы с твоих глаз, ты увидел бы лишь мусорную кучу претензий и навсегда лишился бы своей способности отважно округлять с повышением.

Это мое единственное объяснение твоей холодности, поскольку ты так недоверчиво брал ее на руки и так избегал бросать на нее те долгие печальные взгляды, видимо побудившие Брайана сказать, что родители влюбляются. Думаю, она напугала тебя. Думаю, ты считал свою привязанность к дочери предательством.

Роды прошли так гладко, что на следующий же день ты приехал забрать нас из больницы Найака. Ты приехал вместе с Кевином. Я нервничала, ибо предчувствовала, как может разъярить первенца вторжение бессловесного, слабого существа на его территорию. Когда Кевин, волоча ноги, вошел следом за тобой в больничную палату, он вряд ли собирался прыгать на кровать, чтобы придавить мою крохотную дочку подушкой. На нем была футболка с веселой рожицей и надписью «Я — старший брат». Складки и ярлычок на шее красноречиво говорили, что ты купил ее в больничном киоске в последнюю минуту. Кевин вяло обошел кровать, сел на край, вытянул циннию из стоявшего на тумбочке букета и принялся обрывать лепестки. Может, самое безопасное для Селии — просто навевать на него скуку.

— Кевин, — сказала я. — Не хочешь познакомиться со своей сестрой?

— Почему это я должен с ней знакомиться? — вяло ответил он. — Она ведь едет с нами домой. Значит, мы будем встречаться каждый день.

— Тогда ты хотя бы должен узнать, как ее зовут, не так ли?

Я осторожно оторвала ребенка от груди, к которой сам Кевин

когда - то проявлял такое категоричное равнодушие. Селия только - только начала сосать, и в такой ситуации большинство младенцев начало бы кричать, но с самого начала Селия воспринимала лишения как должное, встречая любой предложенный пустячок с удивлением и замешательством. Я прикрылась простыней и протянула Кевину младенца.

— Это Селия, Кевин. Я понимаю, что сейчас с ней не очень весело, но, когда подрастет, держу пари, она станет твоим лучшим другом.

Интересно, знал ли он, что это такое. Он еще не пригласил в дом ни одного одноклассника.