Короткометражные чувства - Наталья Рубанова

Милый мрак: распоротое равновесие, в ниточку — губы. «А я люблю вот маленьких злых собачек…» — под апрельский дождь, шедший мимо зонта.

Смех: «От твоих теорий не будет спасения!» — потом прискучило быть приспособлением для слития спермы.

Вчера она смотрела в потолок, пытаясь найти подобие выхода.

Рука тянулась к телефону: полузабытое набиралось легко.

Последнее обстоятельство — «Ты только ничего не думай, сегодня я за тебя…» — обрадовало и отдалось колюще-режущей болью где-то в ключицах.

На улице острой волной обдал ветер; духи смешались с весенним гулом; неожиданно быстро зазвенел трамвай — только с «межгородом» почему-то никак нельзя было соединиться!

Она легко запрыгнула на подножку, легко прошла: на нее оборачивались — но не было еще ветра, как и не начался еще дождь.

Человек встретил на скамейке около остановки, за которой — парк, однако пошли не в парк, а в магазин.

«Как ты?» — между делом (а действительно: «как она?»).

Шелуха писем кувыркается в голове, дымчатое пространство не придающей здоровья ночи маячит около мочки уха: «По-разному» — да и что тут еще скажешь?..

Человек с певучим тембром похож на Ференца Листа.

Смеются. Антоним — «плачут».

И далее (после «У тебя ремонт?» — «Хронический, ты же знаешь»): в кухне Человек живет, подогревает, наливает, пишет.

Глаза его глядят будто сквозь: налитое, написанное.

После третьей Человек приносит гитару; в этот раз пьесы как-то «не идут».

Пространство завалено книгами, словами из книг, слогами из слов, звуками из букв — парными и непарными, мягкими и твердыми — все как у людей.

(В скобках: «А вот интересно — как у людей?» — «Врешь, не волнует тебя это»).

…Она розовеет: «Дык, день-то слепой. Такие в землю закапывать. Как котят», — пьют.

Он ее want. А почему нет. Какая искренняя. Как может слушать.

Человек ласково, утвердительно так спрашивает: «Гадина?» — «В среднем роде это, кажется, дерьмо собачье?» — уточняет некоторые детали.

Она тоже want. Уже. А почему нет. С ним легко. Как может слышать!

Буквы, сбежавшие из его текстов, вплетаются ей в спину, размагничивая недавнее табу.

А «как она», интересно?.. Безвольно-естественно: «Только не в губы…»

Он-то понимал все, поэтому сделал проще: лег к стенке, отвернулся, отдав ей Небо в окне. Какая разница! — она ощутила Человека: при «нащупывании» зрачков тот показался ей беззащитным.

Потом покурили.

Когда-то они часто приезжали в этот дом. Вскоре стало не до «мы», а Человек остался.

От него пахло чем-то весенним и добрым, хотя и чужим. Было не страшно. Ей не хотелось открывать глаза, не хотелось двигаться… — и лишь шелест писем в белых конвертах, и почерк тот — на потолке этом — оживает, и буквы летят в нее ядовитыми стрелами — бровями-дугами-излучинами — ах, нет, вот это и не забыть, не забыть бы…

Человек спасает ее, даря свое тело — оно необходимо, необходимо! — медитативное бегство от теней на потолке, мать их.

На душе моросит. Межгород представляется таинственным, нереальным — да и существует ли тот вообще? Она курит: брови-бабочки под легкомысленным ночником, единственно нужные душа и тело — и никак не по-отдельности. Межгород несоединим — и вот уже исчезают буквы на потолке, оставляя место кругам под глазами.