Знак неравенства - Наталия Терентьева

Он достал из небольшого бара бутылку виски и стакан, плеснул себе на дно. Потом, поколебавшись, налил полстакана, выпил. И тут же вздрогнул от тихого стонущего звука. Через мгновение Денис понял — Оксанка включила буддийскую музыку для создания «атмосферы». Он взял со стены трубку.

— Слушай, выключи эту волынку, а?

— Тебе не нравится? По-моему, это стимулирует и расслабляет…

— Одновременно? Бред какой-то… И потом… Этот их азиатский музыкальный строй с восьмыми долями тона мы воспринимаем как фальшь.

— Кто «мы»?

— Европейцы, — вздохнул Денис и сам засмеялся.

— Вот именно. Просто восточная музыка стимулирует половую активность на уровне подкорки. Ты просто слушай, ни о чем не думай.

— Ага. Ну ладно. А ты что делаешь?

— Читаю.

— Нагорную проповедь?

— Нет, детектив. «Как я отравила мужа».

— Ясно. Я приду, Оксанка. Не спи.

Денис с трудом приспособил на рычаг трубку, которая никак не хотела держаться на месте, взял с полки горсть палочек для ушей, заткнул по три в каждое ухо, сел обратно на пол, закрыл глаза. Слышно, все равно слышно. Он постарался вслушаться в текущую, неостановимую, плачущую мелодию. Стал даже подпевать. Внезапно он почувствовал резкий сильный спазм. По пищеводу поднялся жгучий комок, пустой желудок изверг из себя полстакана виски вместе с нерастворившимися пилюлями.

Денис отбросил журнал, вытерся о ножное полотенце, висящее внизу у ванны. Переполз к черному биде, включил воду и сунул голову в фонтанчик. «Генитально-подмывальный фонтан», — сочинил он на ходу, но в кои веки раз от собственного остроумия ему не стало легче.

Она там ждет — маленькая, растерянная, вмиг теряющая все свое напускное чванство, когда никто ее не видит, уж он-то это знает. Сколько раз он смотрел на нее, уснувшую, не дождавшуюся его, и ему иногда хотелось взять ее на руки и покачать, побаюкать — уставшую, столько раз обманутую, несчастную и некрасивую во сне… И сейчас она опять ждет, а он валяется в собственной желчи, мордой в биде, пьет воду из подмывального фонтана и не может мобилизоваться, чтобы исполнись свой долг.

Денис откинулся назад, прислонился к стене. В огромном зеркале напротив он увидел себя. Выдернув из ушей палочки, торчавшие как антенны инопланетянина, он с тоской стал смотреть на свое скрюченное отражение в затемненной зеркальной стене, подпевая заунывной мелодии:

— И-и-и-им-па-а-те-е-е… — Обессиленный, он все же стал делать характерные индийские танцевальные движения руками, вытянув вперед указательные пальцы. — И-и-и-им-па-а-а-а…

Нащупав за спиной у себя круглую клавишу, Денис выключил верхний свет, лег на ковер с высоким ворсом, сдернул большое полотенце, свисавшее почти до полу, небрежно свернул его и положил под голову. От холодной воды, пахнущей лимоном и дезинфекцией, стало чуть легче. И все равно… Он мучительно вздохнул и закрыл глаза.

Музыка мешала. Разрастаясь, проникала не только в подкорку, но в каждую клеточку его тела, тянула, стонала, перекручивала его и без того измученные внутренности. Музыка предков. Значит, и тысячу, и десять тысяч лет назад все было так же и оставалось только стенать и раскачиваться от боли. От боли, которая везде, во всем — в голове, в животе, в груди…

Денис навернул на голову огромное полотенце, на котором лежал. Ну вот, слава богу, чуть тише.

— О господи… — Собственный голос прозвучал громко и гулко. Если бы он мог, как Оксана, чесать наизусть молитвы с непонятными, бессмысленными словами, он бы так сейчас и сделал, пока не прошла бы эта боль, вдруг тупо навалившаяся ему на грудину. Выпить, что ли, капель каких… Денис перевернулся на правый бок, чтобы не давило сердце, и незаметно провалился в сон.

Она пришла сразу. Стояла, опустив руки, в широком коричневом плаще с большими пластмассовыми пуговицами и смотрела на него, чуть улыбаясь. Денис никак не мог посмотреть, что же там у нее, под плащом. Хотя и знал все наизусть. «Сними, пожалуйста, свой плащ или хотя бы расстегни», — попросил он. Она покачала головой и чуть повернулась.

И он вдруг увидел, что у нее высокий, круглый живот, такой, с каким он ее так никогда и не увидел. Он ни разу не потрогал этот живот. Он знал, что ему будет очень страшно, но ему так хотелось положить на него руку и самому найти, услышать это второе сердце, которое бьется сейчас в ней. Он протянул руку, она взяла ее в свою, подошла к нему совсем близко и наступила ему ногой на грудную клетку. Свободной рукой Денис хотел погладить такую родную, тонкую, нежную щиколотку и вдруг увидел, что она надела его любимые замшевые туфли абрикосового цвета на высоком каблуке.

— Ты что! Нельзя! Упадешь! — со страхом говорил он, а она, тихонько смеясь, наступала ему на грудь все сильнее и сильнее, пока острый каблук не вошел ему в тело почти до самого основания. Ему было больно, нестерпимо больно, но он крепко держал эту щиколотку, не отпуская, лишь бы здесь, рядом, в нем, была сейчас она, со своим страшным, беспомощным, огромным животом…

Он проспал, наверное, часов шесть. Когда он проснулся и попытался приподняться, то почувствовал сильную поперечную боль в груди, как будто кто-то ударил его ребром ладони, проломив ему грудину. Он лег обратно и помассировал сердце. Во рту было сухо и горько, перед глазами летали знакомые разноцветные мушки. Нормально. Все нормально.

Денис кое-как встал, умылся, с ужасом глядя на себя в зеркало, прополоскал рот и, набрав побольше воздуха, сунул голову под ледяную воду и долго держал ее так, чувствуя, как постепенно голова становится легкой и отпускает тупая боль в затылке. Найдя в шкафчике сердечные капли, он с сомнением налил себе на дно стакана остро пахнущей жидкости и выпил, долив воды из-под крана. Подобрал с пола журнал, чуть морщась, запихнул его поглубже в выемку за высокий шкаф.

Он вышел в коридор. В доме было непривычно тихо. Интересно, остался ли кто-то из гостей ночевать… А впрочем, неинтересно. Главное, чтобы не высунулась из своей двери Жанка и не проорала что-нибудь хамское. Впрочем, и это не главное. Он подошел к двери в спальню жены и осторожно нажал на ручку. Дверь, конечно, была заперта. Ну и хорошо. Денис облегченно выдохнул. Ну и слава богу — нашему, не нашему и всем Харям Кришнам, вместе взятым.

Денис быстро зашел к себе в комнату, сбросил рубашку, от которой подозрительно несло вчерашним праздником, натянул легкий свитер. Огляделся. И усмехнулся собственным мыслям. Как хорошо, когда у тебя нигде ничего нет. Пусто и легко.

На цыпочках Денис спустился на первый этаж, стараясь, чтобы не скрипели ступени, вышел во двор, захлопнув входную дверь с автоматическим замком.

На улице он невольно взглянул на небо и кромку леса за забором. Чудесное летнее раннее утро, сейчас бы радоваться, и смеяться, и сесть вместе завтракать, и… и… И опять наматывать круги — вранья, сомнений… Оттуда — сюда, отсюда — туда… И опять к тому же месту, откуда убежали много лет назад.