Верность - Рейнбоу Рауэлл

Обхохочешься…

Узнал, что Бет одна, но это ничего не меняло. Уже несколько недель, как она одинока. Практически – несколько месяцев.

Ну и что это меняло? Ничего, правда? Точно ничего.

– Ты меня слушаешь? – обратилась к нему Дорис.

Они играли в карты и жевали сэндвичи с мясом, сыром и салатом, купленные в автомате: Дорис никогда и ничего бесплатно не брала. Линкольн опять ночевал в своей съемной квартире и прямо оттуда пришел на работу.

– Я все пытаюсь сказать о десятке, – заметила Дорис.

Не в Крисе была проблема. По крайней мере, не самая большая проблема. И вообще, это больше не имело значения.

– Не так уж это сложно, – продолжала Дорис.

Ничего не изменилось. Ничего…

– Слушай-ка, – не отставала Дорис, – мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Сегодня твоя мама звонила.

– Зачем?

– Хотела рассказать, как делает ту курицу с морковью, помнишь? Там еще сельдерей был. И рис. Так вот, начала она с этого, а закончила тем, что волнуется за тебя. Сказала, что ты перестал появляться по вечерам дома. А ты ведь не говорил мне, что квартира – это секрет. Не говорил, что не хотел маму посвящать в то, что ты от нее уезжаешь.

– Да не уезжаю я. Я даже ничего не перевез.

– Глупый разговор! Это из-за той девушки?

– Какой еще девушки?

– Мама рассказала мне, чтó она с тобой сделала. Та, артистка.

– А, Сэм? Ничего она со мной не сделала, – возразил Линкольн.

– Разве она не бросила тебя к чертям ради того пуэрториканца?

– Нет, – ответил Линкольн, – вернее, не совсем…

– И теперь названивает тебе домой.

– Сэм названивает?

– Правильно твоя мама делает, что ни слова тебе не говорит, – заметила Дорис. – Сам подумай – у тебя от нее секреты какие-то появились. Ты, может, с этой девицей на квартире встречаешься?

– Нет.

– Тогда хоть понятно было бы, почему ты такой тормоз в последнее время. И почему не замечаешь ни одной юбки.

– Нет! – чуть не крикнул Линкольн и прижал ладонь к затылку, чтобы не вышло совсем уж по-детски. – Вы маме не сказали о квартире?

– Стара я, мой дорогой, чтобы врать мамам, – ответила Дорис.

Линкольн пришел домой к ночи, и говорить с матерью было уже слишком поздно.

Когда наутро он спустился вниз, мать была уже на кухне – резала картошку. На плите пыхтела кастрюля. Линкольн склонился над столом рядом с ней.

– Ах, – произнесла мать, – я и не знала, что ты здесь.

– А я здесь.

– Есть хочешь? Сейчас позавтракать приготовлю. Но ты, наверное, в спортзал торопишься.

– Нет, – ответил Линкольн, – не хочу. И не тороплюсь. Я все надеялся, что мы поговорим.

– Я суп с картошкой собралась варить, – сказала она, – но немножко бекона могу тебе оставить. Хочешь, яичницу с беконом сделаю?

И мать, не теряя времени, разбила в миску яйца, добавила молока, принялась взбивать.

– У меня и булочки к чаю есть. Хорошие… – Она не смотрела на него.

– Я правда не очень проголодался, – ответил Линкольн. Он положил ладонь на ее руку, и она чиркнула вилкой о сковороду.

– Мамочка… – начал он.

– Как странно… – отозвалась та. По ее голосу он не понял, то ли она расстроилась, то ли рассердилась. – Я еще помню, когда нужна была тебе каждую минуту. Ты совсем маленький был, котенок просто, и чуть я тебя на секунду оставлю – ты сразу в рев. До сих пор удивляюсь, как я ухитрялась в ду́ше помыться или обед приготовить. А может, я этого и не делала – боялась, как бы ты о плиту не обжегся.

Линкольн пристально смотрел на яичницу. Он терпеть не мог, когда мать в таком настроении. Все равно что случайно застать ее в ночной сорочке.