Одинокий волк - Джоди Пиколт

Это Ла-а, в миру Ладаша — интересно, а она обижается на свое прозвище, как я на свое? — сегодня утром кладет мне книгу на стол.

Хелен, я подумала, что тебе понравится. Ее оставил Хэнк, когда переезжал. Вот свинья! — говорит она.

Кто бы подумал, что Люк Уоррен не только телезвезда и натуралист, но еще и писатель? Я провожу рукой по выпуклым золотым буквам на обложке его автобиографии. «ОДИНОКИЙ ВОЛК, — гласит название. — ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕЛОВЕКА В ДИКУЮ ПРИРОДУ».

Почитаю и верну, — обещаю я.

Ла-а пожимает плечами:

Это книга Хэнка. Как по мне, можешь ее хоть сжечь. — Она касается обложки со снимком Люка Уоррена, которого облизывает, по-видимому, дикий волк. — Так печально! Как быстро человек может из такого... — она перекладывает руку на темную папку с делом, — ... превратиться в это.

Большинство опекаемых, с которыми мне доводилось работать, не публиковали свои автобиографии, а в Интернете не отыщешь видео, на котором они запечатлены за работой и в зените славы. Но благодаря всему этому мне легче понять, кем был Люк Уоррен до аварии. Я беру книгу и читаю первый абзац:

«Мне постоянно задают вопрос: "Как ты мог?"

Как вообще можно отказаться от цивилизации, бросить семью, уйти жить в леса Канады со стаей диких волков? Как можно отказаться от горячего душа, кофе, общения с людьми, разговоров, вычеркнуть на два года из своей жизни детей?»

Когда меня назначают чьим-то опекуном, даже временно, я пытаюсь влезть в шкуру человека, найти что-то общее между нами. Вы можете удивиться, что общего у сорокавосьмилетней одинокой женщины с однообразным гардеробом и настолько тихим голосом, что даже в библиотеке ее просят говорить погромче, с таким мужчиной, как Люк Уоррен? Но я тут же ощутила эту связь. Люк Уоррен страстно желал сбросить человеческую кожу и превратиться в настоящего волка.

Как и он, я всю жизнь мечтала быть кем-то другим.

В свидетельстве о рождении моей матери значится Кристал Чандра Лир. Она была звездой мужского клуба «Ласковые кошечки», пока однажды ночью в свете луны и парах текилы ее не соблазнил бармен в кладовке на коробках с «Абсолютом» и «Хосе Куэрво». К моменту моего рождения папочки уже и след простыл, и мама воспитывала меня одна, зарабатывая нам на жизнь, устраивая домашние вечеринки, на которых продавала не пластиковые пакеты для хранения продуктов, а игрушки из секс-шопа. В отличие от других матерей, моя настолько вытравливала краской волосы, что они походили на лунный свет. Даже по воскресеньям она носила обувь на высоких каблуках. И у нее не было ни одной вещи в гардеробе без кружев.

Я прекратила водить дружбу с детьми после того, как мама рассказала им во время вечеринки с ночевкой, что в детстве я так мучилась коликами, что единственной вещью, способной успокоить меня, был вибратор, который засовывали мне в детское автокреслице. С того самого дня я поставила себе цель быть полной противоположностью своей матери. Я отказалась от косметики и носила бесформенную, застиранную одежду. Я по-стоянно училась, поэтому в выпускном классе у меня был самый высокий средний балл в школе. Я никогда не ходила на свидания. Учителя, которые встречались с моей мамой на Дне открытых дверей, с удивлением отмечали, что мы абсолютно не похожи, — но именно к этому я и стремилась.

Сейчас моя мама живет в Скоттсдейле со своим мужем, вышедшим на пенсию гинекологом, который на Рождество подарил ей розовый кабриолет с «модным» номерным знаком «38 ДД». На мой день рождения в прошлом году она прислала мне извещение о подарке из интернет-магазина косметики «Сефора», который я передарила на профессиональный праздник секретарше.

Я уверена, что мама не хотела меня обидеть, когда вписывала в свидетельство о рождении фамилию моего отца. Я также уверена, что она считала мое имя прелестной игрой слов, а не прозвищем для гомика.

Скажем так: как бы вы ни отреагировали на мое имя, когда я представляюсь, меня уже ничем не удивишь.

Я пришла навестить Люка Уоррена, — говорю я медсестре реанимации, сидящей за столом дежурной.

А кто вы?

Хелен Бед[15], — сухо отвечаю я.

Она хмыкает:

Повезло тебе, сестричка.

Вчера я общалась с одной из ваших коллег. Я из государственного опекунского совета.

Я жду, когда она найдет мою фамилию в списке.

Он в палате 12-Б, слева по коридору, — поясняет сестра. — Кажется, с ним сын.

Именно на это я и рассчитываю.

Впервые шагнув в палату, я поражаюсь невероятному сходству между отцом и сыном. Разумеется, вы должны были знать Люка Уоррена до аварии, но этот парень, сидящий в углу в позе вопросительного знака, выглядит точной копией человека с обложки книги в моей сумке. Хотя и с более стильной стрижкой.

Вы, должно быть, Эдвард, — говорю я.

Он меряет меня взглядом покрасневших, настороженных глаз и тут же занимает оборонительную позицию.

Если вы юрист больницы, то вы не можете меня выгнать.

Я не от больницы, — отвечаю я. — Меня зовут Хелен Бед, я временный опекун вашего отца.

На его лице отражается целая опера: открытый залп удивления, крещендо недоверия, потом ария понимания — именно я буду в четверг делиться своими наблюдениями с судьей.

Эдвард Уоррен осторожно встает.

Здравствуйте, — медленно произносит он.

Мне неловко, что приходится вмешиваться, когда вы находитесь наедине с отцом, — извиняюсь я и впервые по-настоящему смотрю на человека, лежащего на больничной койке.

Он ничем не отличается от остальных подопечных, с которыми мне приходилось работать: одна оболочка, неподвижный объект. Однако моя работа не в том, чтобы видеть его таким, каким он является сейчас. Моя работа — понять, каким он был раньше, и думать так, как думал бы он.

Когда у вас будет минутка, я бы хотела с вами побеседовать.

Эдвард хмурится.

Наверное, мне стоит позвонить своему адвокату.

Я не собираюсь обсуждать с вами события минувших нескольких дней, — обещаю я. — Это меня не касается, если вы беспокоитесь об этом. Меня заботит лишь дальнейшая судьба вашего отца.

Он смотрит на больничную койку.

Все, что могло случиться, уже случилось, — негромко отвечает он.

За кроватью Люка Уоррена что-то пищит, в палату входит медсестра. Она убирает полный пакет с мочой, который привязан сбоку кровати. Эдвард отводит взгляд.

Знаете, мы могли бы выпить по чашечке кофе, — предлагаю я.

В больничном кафе мы устраиваемся за столиком у окна.

Представляю, как вам тяжело. Не только потому, что это произошло с вашим отцом, но и потому, что вы оказались вдали от дома.