Замри, как колибри - Генри Миллер

«Все в природе: планеты, деревья, морские хищники – прилежно выполняло свой долг. Все, кроме самого Творца!»^[169] – возглашает в песни третьей Лотреамон, побуждая Всевышнего принять на себя роль Того, Кто Получает Пощечины. С тех пор прошло уж много времени, как констатирует сам Изидор, вдогонку добавляющий: «Я полагаю, мое убежище давно уже не тайна для него». (А для нас?) И затем выдает следующий ключевой пассаж: «Однако же войти в мою пещеру он не смеет; и мы живем бок о бок, точно враждующие короли сопредельных стран, уставшие от бесполезных войн, в которых не победить никому, ибо силы равны. Он остерегается меня, как я его, и, хотя никогда ни один из нас не был побежден другим, каждый не раз испытал на себе силу противника и воздерживается от нападения»^[170].

Точно враждующие короли сопредельных стран! Иными словами, Единственный и Его…^[171]

«Мальдорор»^[172], весь без исключения, сосредоточен на том, что именуется Господом Всемогущим. Лотреамона интересует Божественное в человеке, человеческое в Боге, и к черту отстающих. Но прежде всего – Бог. Это важно иметь в виду, ибо, случись данному творению с места в карьер сделаться бестселлером (благодаря таким побочным продуктам, как похоть, жестокость, порок, мстительность, ярость, насилие, отчаяние, скука, поругание и тому подобное, – словом, всему, что с жадностью поглощают англосаксы), Господа можно тут же предать забвению; запомнится лишь неистовый Изидор Дюкасс, более известный как граф де Лотреамон. Ибо тот же Господь приложил к этому творению руку, как с «Порой в аду», «Цветами зла» и другими так называемыми возмутительными произведениями – которые возмущают лишь постольку, поскольку мы не в силах признать, что на них лежит тень (равно как и величие) Всевышнего. Это важно подчеркнуть: ведь если не произойдет чудо и всевидящему Случаю не будет угодно, какой-нибудь безвестный бедолага-печатник вроде Этьена Доле угодит под раздачу и на костер^[173].

Спустя почти семьдесят пять лет после выхода этого возмутительного творения (которое, заметим между строк, по чистой случайности не стало прецедентом к «Ста двадцати дням Содома») уважаемый американский юрист, касаясь вердикта, вынесенного судьей Вулси (в процессе «Джеймс Джойс против Америки»), в предисловии к изданию «Улисса» в бумажном переплете восхищается смертоносным ударом, нанесенным в 1933 году (году канувших в Лету чудес) цензуре. «В литературе, – констатирует он, – отпала необходимость в лицемерии и экивоках. Писателям уже нет нужды прибегать к эвфемизмам. Ныне им открыта возможность без оглядки на закон описывать самые низменные отправления человеческого организма». Это то, что в точности сотворил юный Изидор. Пощады он не просил – но и сам не щадил никого. Предшественником его был Джонатан Свифт, а главным душеприказчиком маркиз де Сад, проведший бóльшую часть жизни в тюрьме. Изидор избежал этой участи просто потому, что умер молодым. В свое время он явился для Андре Бретона и его единомышленников тем, чем был для Клоделя и целой плеяды его безымянных последователей Рембо.

Бодлер был дождем из лягушек, Рембо – ослепительной новой звездой на горизонте (она сияет и доселе), а Лотреамон – черным посланцем вечности, возвестившим смерть иллюзии и последующий ужас бессильной ярости. Засияй на горизонте всего девятнадцатого столетия лишь эти три осененных злом светила, и тогда этот век явился бы одним из самых лучезарных в литературе всех времен. А ведь рядом с ними были и другие: Блейк, Ницше, Уитмен, Кьеркегор, Достоевский, если назвать лишь немногих. Посреди этого поразительного столетия обозначилась линия пограничья, возврата к которому уже не будет. В этот путч оказались вовлечены едва ли не все нации Европы и даже Америка: то была эпоха великих гангстеров в любой из жизненных сфер, в любых царствиях, не исключая небесного.