HHhH - Лоран Бине

Кстати, это уже целая программа.

Разумеется, вопрос о том, чтобы вернуть стране университеты, закрытые по приказу Гитлера три года назад, в ноябре тридцать девятого, даже не поднимался[246]. Моравцу следовало найти предлог, для того чтобы не открывать высшие учебные заведения и дальше.

Читая эту речь, я сделал три пометки:

1. В Чехии, как и в других местах, никто и никогда так плохо не отстаивал честь и достоинство национального Просвещения, как министр просвещения. Воинствующий патриот-антифашист вначале, Эммануэль Моравец стал после Мюнхена самым активным коллаборационистом в назначенном Гейдрихом правительстве и любимым собеседником немцев – те явно предпочитали его старому, впавшему в маразм президенту Гахе. В книгах о чешской истории Моравца обычно именуют чешским Квислингом: фамилия знаменитого норвежского коллаборациониста Видкуна Квислинга стала после войны в большинстве европейских языков синонимом слова «коллаборационист»[247].

2. Честь и достоинство национального Просвещения по-настоящему отстаивают только учителя, которые – что бы кто о них ни думал – призваны быть подрывными элементами и потому заслуживают того, чтобы воздать им должное.

3. И все-таки спорт – это фашистская подлянка.

169

Нам снова приходится говорить о жанровых ограничениях. Ни один нормальный романист, если, конечно, за этим не стоит какая-то специальная задача, не станет обременять себя тремя персонажами-однофамильцами. А мне приходится. У меня в книге фамилию Моравец носят совсем разные люди: полковник, доблестный глава чехословацкой разведслужбы в Лондоне; семья героических участников чешского Сопротивления; бесчестный министр-коллаборационист. И ведь есть еще штабс-капитан Вацлав Моравек, руководитель организации, объединившей несколько отрядов Сопротивления. Такое досадное обилие однофамильцев должно запутывать читателя. Писал бы я настоящее художественное произведение, легко было бы навести во всем этом порядок, назвав, скажем, полковника Моравца полковником Новаком, дав семье Моравцовых фамилию Швигар – почему бы и нет… или, наконец, наградив предателя вполне фантастическим именем типа Нутелла, Кодак, Прада, да мало ли каким. Естественно, мне все это ни к чему. Единственная уступка, которую я делаю для удобства читателя, заключается в том, что я не изменяю имена собственные по родам: если по-чешски фамилия Моравец в женском роде вполне логично принимает форму Моравцова, я сохраняю основную форму, в том числе и описывая тетушку Моравцову, то есть пишу «тетушка Моравец», чтобы не прибавлять к одной сложности (большое количество реальных однофамильцев) другую (изменение фамилии в зависимости от пола ее носителя, свойственное некоторым славянским языкам). В конце концов, я же не пишу русский роман! Впрочем, во французских переводах «Войны и мира» Наташа Ростова становится – или остается – Наташей Ростов[248].

170

Дневник Геббельса, запись от 6 февраля 1942 года: «Грегори доложил мне о ситуации в Протекторате. Обстановка там очень хорошая. Гейдрих поработал на славу, просто блестяще поработал. Он проявил столько политической мудрости и осторожности, что теперь уже нет речи о кризисе. Но вместе с тем Гейдриху хотелось бы заменить Грегори кем-то из эсэсовских командиров, а я не согласен. Грегори превосходно знает Протекторат и чешское население, кадровая же политика, которую проводит Гейдрих, не всегда разумна, а главное – ей не хватает авторитарного стиля. Именно по этой причине я и дорожу Грегори».

Кто он такой, этот самый Грегори, ей-богу, не имею ни малейшего понятия. Только не попадайтесь на мой деланно развязный тон: я искал![249]

171

Дневник Геббельса, запись от 15 февраля 1942 года: «Долго говорили с Гейдрихом о положении в Протекторате. Обстановка там заметно улучшилась. Меры, принятые Гейдрихом, дают хороший результат. В любом случае опасность, которую представляли собой для Германии определенные группы чешского населения, полностью ликвидирована. Гейдрих успешно маневрирует, он играет с чехами в кошки-мышки, и они верят всему, что бы он ни сказал. Протектор осуществил целую серию особенно популярных мероприятий, и главное, что он делал, – активно подавлял черный рынок. Кстати говоря, просто удивительно, сколько продуктовых запасов у населения выявилось в процессе борьбы с черным рынком[250]. Протектору успешно удается проводить политику принудительной германизации большей части чехов. Он продвигается вперед в этой области с предельной осторожностью, но нет ни малейших сомнений в том, что получит прекрасные результаты. Славян, подчеркивает он, нельзя воспитывать так же, как воспитывают немцев. Славян нужно либо ломать, сокрушать, либо непрерывно подчинять, ставить на колени. Он выбрал второй путь и моментально (sic!) добился успеха. Наша задача в Протекторате совершенно ясна. Нейрат, будучи весь во власти заблуждений, сбился с пути, этим и объясняется кризис в Праге.