Коллекция нефункциональных мужчин. Предъявы - Наталья Рубанова

— На счет «р-раз» сделаем небольшой шаг вперед правой ногой, а левую, слегка согнутую в колене с оттянутым вниз носком, чуть приподнимем вверх, — взволнованно говорила Точизна. — На счет «и», товарищи, легко подпрыгнем на носке правой ноги и продвинемся вперед, а потом сделаем все то же самое с левой ноги.

Особенно хорошие подскоки получались у бредятинцев, стоящих ближе к виленину; те же, кто стоял рядом с Домом культуры, работали в полноги, но, в целом, атмосфера была еще та.

— Подскок, товарищи, можно чередовать с обычной ходьбой! — встрял майор Похренушко. — А сейчас выучим «Ковырялочку». Встаньте, товарищи, в исходное положение.

— Это как? — донесся голос слева. — «На исход», что ли?

— Вы неправильно мыслите, гражданин, — строго сказал из репродуктора майор Похренушко. — Положите руки на пояс…

Но Похренушко перебила Точизна:

— Мы понимаем, что не все просто сейчас. Мы знаем, как тяжело противостоять, но наши цели, задачи и методы предполагают принципиально новую гипотетическую концепцию! Да, товарищи! Так сделаем это! Совершим небольшой подскок на левой ноге, а правую согнем в сторону в носок. Так, хорошо; веселей, товарищи! Теперь колено — внутрь, а голову повернем направо. Получилось? Конечно, товарищи, главное — желание и вера в методологию ускорительного процесса интеграции!

«Во Точизна дает!» — обалдело слушала Анфиса за крыжовником.

— А теперь, товарищи, сделаем небольшой подскок на левой ноге, правую поставим на пятку в сторону и повторим то же самое с левой, — дирижировали реальностью из репродуктора.

Анфиса, исколотая колючками, ойкнула, совершенно случайно заметив, как к гильотине (стоявшей чуть левее от Ленина), посверкивающей серебром, повели Небезызвестного. Он был одет в смирительную рубашку и казался равнодушным к происходящему. Анфиса зажала рот рукой и широко раскрыла глаза: «А ты бы смогла, как Роуз?» — колыхнулось в ней давнее и прокусило губу до крови; потом она вспомнила почему-то несовершеннолетнюю пасторальную путанку в «черном вороне», увозящем их с Дерибасовской, и презрительно-завидущее: «Москвичка хренова!»

Тем временем Точизна и Похренушко вылезли прямо из репродуктора и встали на трибуну, располагающуюся как раз под лозунгом «Даешь интеграцию!»

— Всем встать, суд идет! — прогремел голос Точизны, и Анфисе стало страшно, как в темном коридоре в пять лет.

Бредятинцы встали. Похренушко толкнул обвинительную:

— …не работает… песни бредятинские не поет… с бабами, то есть с женщинами, не спит… книжки какие-то читает, все больше не бредятинские… как бы чего не вышло… тунеядец… а еще ноты знает…

Толпа бредятинцев ахнула:

— Как, и ноты знает?

— Знает.

— И писать умеет?

— На двух языках!

— Отрубить ему голову! — ласково сказала Точизна, заворачиваясь в откуда ни возьмись появившуюся горностаевую мантию.

— Мне кажется, следовало бы переговорить с Герцогиней, — сказал Похренушко. — А что скажет на это княгиня Марья Алексевна?

— И ему отрубить голову! — указала Точизна на Похренушко палачу в красном трико с отвислыми коленками, старых лаптях и с заточенным серпом.

— Как прикажете, — сказал палач и стал толкать Похренушко к гильотине.

— Погоди-ка, — сказала вдруг Точизна. — Давай двинь лучше ему серпом по яйцам.

— Как изволите, — сказал палач и, поставив на место казни похренушкинское лукошко с ворованными яйцами (а их было четыре десятка), со всей силы ударил по нему серпом, после чего раздались бурные продолжительные аплодисменты.

— Ура! — кричали бредятинцы.

— Ура… — тихо шептала Точизна, чуть прослезившись.

— Ура!!! — кричал Похренушко, держась за ширинку.

— Ас этим что? — указал палач на Небезызвестного, поворачиваясь к Точизне.

— Что-что? Отрубить голову, а потом всех мужиков — на войну.

— С кем? — поинтересовался Похренушко.

— С кем-с кем — с Марсом, — недовольно процедила Точизна и посмотрела на Небезызвестного: лицо его не выражало ничего, кроме усталости и желания того, чтобы все поскорее закончилось…

Точизне это не понравилось:

— Если будешь делать подскоки, будешь жить. Как все, — сказала она ему.

Он поднял на нее глаза и тут же опустил.

— Я же сказала: будешь жить, делать подскоки, как все; не понял, особоодаренный?

Небезызвестный усмехнулся и ничего не сказал.

— Совершенно бесперспективный экземпляр, — сказала Точизна. — Отрубить ему голову! Он не живет жизнью нашего стада!

И тут Анфиса полетела. Как будто десять тысяч пантер вселились в нее, и она одним движениєм, одним прыжком оказалась рядом с гильотиной. Небезызвестный вздохнул свободнее, бредятинцы оживились, палач остановился, Точизна поправила съехавшую на бок шапку Мономаха, а Похренушко заорал:

— Это она, она, сука! Это она во всем виновата!

— Казнить ее! — во все горло прокричала Точизна. — А приговор объявим потом.

— С точки зрения гипотетической концепции интеграции и ускорения неправильно сначала объявлять приговор, а потом совещаться! — как можно спокойнее сказала Анфиса.

— Молчать! — произнесла Точизна, побагровев. — Казнить ее!

Никто не тронулся с места.

— Неужели вы думаете испугать меня? — воскликнула Анфиса. — Да вы все просто самые обыкновенные совки! И больше ничего!

…Вдруг все совки поднялись в воздух и улетели, а Анфиса, развязав руки Небезызвестному, запела мелодию из «Титаника» и, похлопав по плечу, упомянула Ди Каприо, вызвав тем самым смех как у себя, так и у экс-приговоренного.

— Ладно, как ты до пятого курса докатилась, это фигня, хотя, тоже, конечно, стыдно. Но как ты до Куево-Кукуева докатилась, да еще с пересадкой в Бредятино? — спросил Анфису Небезызвестный, когда та очнулась на его плече.

Анфиса пожала плечами:

— Как Колобок; он же ото всех ушел — и тоже докатился.

— Ты от темы не отходи, — перебил ее Небезызвестный. — Я тебя спрашиваю: чего ты в Куево-Кукуево понеслась?

— На Сидпа Бардо посмотреть!

Небезызвестный недоверчиво и осторожно, как будто впервые, рассматривал Анфису:

— Зачем?

— Занадом, — буркнула Анфиса. — Чтобы не переродиться потом больше никогда, сколько можно гимор устраивать. А если честно, хочу написать «Среднерусскую книгу живых».

— Ты же буквы забываешь.

— Да я быстренько их вспомню, буквы-то. Главное, чтоб в плагиате не обвинили.

— Это они могут, — вздохнул Небезызвестный. — А в плагиате на что?