Старые друзья - Жан-Клод Мурлева

Почтальон, который по утрам приносил нам газету, обычно давал знать о своем приходе легким стуком в окно, после чего засовывал нашу корреспонденцию за железную решетку. Но в декабре того года он, поскользнувшись на льду, упал с велосипеда и сломал себе лопатку. На следующее утро к нам в дверь постучала миленькая девушка с почтовой сумкой через плечо. Отец открыл ей – он как раз пил кофе и вышел с чашкой в руке. Она протянула ему газету:

– Здравствуйте, я теперь вместо вашего почтальона.

– А-а… – ответил отец. – Хорошо, спасибо.

Она показала на мою кроватку:

– А сколько вашему малышу?

– Семнадцать месяцев.

– О, наверное, уже носится как угорелый?

– Носится, да еще как!

Нашим единственным рождественским украшением служила гирлянда пеленок, вывешенных для просушки над плитой.

– Представляю, сколько с ним хлопот!

– Да, хлопот хватает, – подтвердил отец.

Девушка вежливо попрощалась и отправилась дальше, разносить свою почту.

Отец обеспокоенно склонился над моей кроваткой. Я не только не «носился»; я, если и вставал на ноги, с трудом мог удержаться на них без опоры. Было очевидно, что я отстаю в развитии по меньшей мере на полгода. Если бы при этом я хотя бы бойко болтал – какая-никакая компенсация! – но какое там! Издаваемые мной звуки сводились к двум вариациям: «грр-р» и «гав». Никто не объяснил отцу, что с ребенком надо разговаривать, иначе ему не овладеть даром речи. Он же, я думаю, довольствовался тем, что просто на меня смотрел. Он вытащил меня из кроватки, поставил на ноги и отпустил. Я тут же шлепнулся на попу. Он поднял меня, но я снова упал. Он чуть ли не половину утра провозился со мной, пытаясь добиться, чтобы я удержался на ногах, но я вел себя не лучше одного из мешков с зерном, которые он покупал, чтобы кормить своих цесарок. В конце концов у него затекла спина и он махнул на меня рукой. Бобе с мрачным видом наблюдал за этой сценой. И тогда отца осенила гениальная идея: он подозвал пса и поставил меня рядом с ним. Я уцепился за длинную серо-бурую шерсть и больше не падал.

Когда на следующее утро к нам опять зашла почтальонша, она увидела меня ковыляющим рядом с собакой и поняла, что я вовсе не такой шустрик, как утверждал отец, но ей хватило деликатности обойти эту тему молчанием. Зато она с каждым днем все больше нахваливала меня, потому что в моем двигательном развитии наметился явный прогресс.

А отец с каждым днем проникался все большим восхищением перед почтальоншей.

Она была довольно-таки упитанная, и темно-синяя форменная куртка ее совсем не красила. Зато из-под строгой форменной фуражки у нее выбивался водопад темных кудрей, и она улыбалась невероятно щедрой улыбкой, озарявшей все ее лицо, так что каждому, кто ее видел, невольно хотелось улыбнуться в ответ. Отец воспринимал ее ежеутренние приходы как подарок; они давали ему мужество продержаться еще один беспросветный день. Он и правда нуждался в поддержке. Даже если забыть о постоянных выматывающих стычках с братом, оставался еще курятник, работа в котором не кончалась никогда, оставался я, требовавший внимания и забот, и оставались его одинокие ночи. Вряд ли он чувствовал себя таким уж счастливым, и даже победа Луизона Бобе в гонке «Тур де Франс» служила ему слабым утешением. Последние полтора года он практически не покидал дома, и его шансы познакомиться с какой-нибудь симпатичной женщиной стремились к нулю. Действительно, имея малого ребенка на руках, не больно-то побегаешь по вечеринкам. Но даже если бы он с ней познакомился и уговорил зайти к нему на огонек, что он мог бы ей сказать? «Не шуми, а то разбудишь моего сынишку»? Одним словом, мой добрый папа Жак страдал от отсутствия человеческого тепла.