На нарах с Дядей Сэмом - Лев Трахтенберг

– Все, мы в заднице, – печально констатировал черный филадельфиец Флако.

Он уже отсидел лет шесть и знал, о чем говорит.

– Сейчас закроют зону на несколько дней, а ко мне завтра друг должен был приехать… Дальше сортира из камеры не выпустят!..

– А кто знает, что точно произошло, амигос? – обратился к нам на своем ломаном Spanglish^[204] мексиканец Марио по кличке «Зорро».

Кажется, кроме меня, никто ничего не знал.

Я же по-партизански молчал, впитывал новые впечатления и с опаской поглядывал то в окно, то на дверь.

Последним в камеру ввалился запыхавшийся и взбудораженный Уай Би: «Niggas^[205], там такое творится! Все гребаные копы здесь, у нас в юните! Корпус закрыт, ни войти, ни выйти! Лестница и первый этаж полностью перекрыты… Там внизу, у телефонов, в гребаной крови лежит гребаный Али-Бин. Ну этот, мой брателла из 207-й, светлокожий нигга из ДиСи^[206]. Кто-то его пырнул заточкой и хорошенько порезал. Все, гребаному спокойствию fucking крантец! Тут сейчас такое начнется!»

На Уай Би, как в детской игре, посыпались вопросы: кто, с кем, где, когда, почему? Он прилежно пытался на них отвечать, но стопроцентного попадания не получалось. Догадки и «испорченный телефон» – ничего более.

Этот аппарат творил настоящие чудеса по превращению черного в белое и с легкостью менял изображение ровно на 180^о. В безвоздушном пространстве Форта-Фикс зэки с удовольствием сплетничали по любому поводу, достигая в этом недосягаемых для женщин высот.

Тем не менее самого главного Уай Би не знал.

Кто именно попытался убить Али-Бина, гангстера из крупнейшей банды Bloods, имеющей влияние во всех тюрьмах Америки.

Я же не кололся, играя в Ивана Сусанина. Мой наадреналиненный мозг самопроизвольно прокручивал события последних 30 минут – кто видел меня стоящим в очереди к телефону-автомату?

Понимая, что в любой момент начнется дознание, я подсел на краешек соседней койки, где квартировал мой гаитянский друг и криминальный авторитет Лук Франсуа Дюверне.

– Слушай, Лукас, – обратился я к нему, – кажется, твой друг вляпался по-крупному. Совершенно не знаю, что мне делать. Пожалуйста, посоветуй! При этом я шепотом пересказал ему свою недавнюю «Сагу о телефонах».

– Да, ситуация нехорошая, брат! – покачал головой Лук.

При этом его слегка тронутые сединой и достигающие плеч косички, летали вслед за головой то влево, то вправо. – Значит, поступать будем так: ты ничего не видел и не слышал, иначе загремишь в карцер. Думаю, свидетели вряд ли найдутся – никто ничего не видел: дураков нет. Все равно, моли бога, чтобы никто не скрысятничал и не раскололся. Хотя этот хренов Али-Бин состоял в банде «Бладз» – с этими отморозками никто связываться не захочет, все будут молчать.

– А если меня «копы» конкретно спросят, стоял ли я в очереди к телефонам? Что мне отвечать?

Во мне говорил начинающий зэк, не обладающий достаточным тюремным «экспириенсом».

– Скажешь, что да, стоял, но раньше. Учти, ты не видел ни того ни другого. И из очереди никого не помнишь тоже… Жми на плохой английский, на стресс и на то, что здесь ты еще никого не знаешь… В полную отрицаловку не уходи, в наглую им лучше не врать. Смешивай правду и липу. Но самое главное – закрой рот, никому ничего не рассказывай, пока все не успокоится… Не трепись даже своим парням из России, – наставлял меня на путь истинный Лук-Франсуа.

При этом его правая рука дотронулась до губ и изобразила, что закрывает рот на застежку-молнию.

Я кивал головой, впитывая всеми порами необходимый мне совет. Рекомендации дружественного тюремного академика совпадали с моими собственными мыслями и «коммон сенсом»^[207].

Всякое хождение зэков по коридору прекратилось. Вместо арестантов появились зольдатен. Мы их видели через открытую дверь камеры.

Старший по званию офицер-белорубашечник закричал своим хриплым прокуренным басом: «Count! Проверка личного состава! Всем по камерам и стоять около своей койки! Всем приготовить свои удостоверения личности! Мы проверяем имя, вы называете свой номер заключенного! Всем раздеться до трусов и полная тишина! За нарушение приказа сразу же отправляетесь в карцер!»

Тираду офицерена заканчивало многословное и многозначное нецензурное обращение ко всем арестантам.

– А зачем раздеваться? Я такого еще никогда здесь не видел, – тихонечко спросил я своего соседа по койке сверху. Иногда за обилие вопросов тюремного исследователя Трахтенберга поначалу называли «One More Question»^[208].

– Тихо, Лио! – зашептал в мою сторону преподаватель ибоникса Джуниор, облокотившись своим черным плечом на нашу фирменную вертикально-двуспальную кровать. – Раздевайся быстрее! «Копы» сейчас злые, будут цепляться к любым мелочам! В штрафной изолятор можно загреметь с полпинка! Охрана сейчас будет проверять, есть ли на твоем теле кровь, раны, следы ударов. Последствия драки, короче…

Джуниору я верил. До поступления в колледж за ним имелись приводы в детскую комнату полиции, а перед попаданием в Форт-Фикс он потоптал зону в специальном военизированном лагере-тюрьме.

На последнем слове моего соседа у входа в камеру зазвенели предупреждающие «колокольчики».

Связки непропорционально больших металлических ключей в обязательном порядке украшали ремни каждого работника Форта-Фикс: дедушки-дантиста, протестантской капеланши, сантехэлектростоляра, офисной бухгалтерши, ларечного продавца.

Про обычных охранников говорить и не приходилось: у них на поясе в обязательном порядке висело по паре килограммов блестящей стали.

На этот раз звон известил о появлении четырех конвоиров, возглавляемых дежурным по зоне начальником-капитаном. Обычно нас пересчитывала только парочка отрядных дуболомов.

Один из ментов в серой тюремной униформе и нелепом бейсбольном кепи держал в руках кожаное устройство, сходное с папкой для хранения билетов у советских железнодорожных проводников. В небольших прозрачных карманчиках спецфотоальбома находились копии наших пластиковых ID.

Удостоверения содержались в образцовом порядке – карточки строго соответствовали номерам наших нар.

Все происходило быстро и четко.

Чернокожий зольдатен шустро вертелся посередине камеры, выкрикивая и коверкая наши имена.