Легкая корона - Алиса Бяльская

Анька Левина не любила четвертый этаж, на который засунули все первые классы, чтобы под ногами не мешались. Она ленилась таскать вверх и вниз тяжеленный портфель, в котором у нее вечно было больше учебников, чем надо, — выучить расписание она тоже ленилась и для надежности брала с собой в школу все. Наверх она его еще перла, выхода не было, а вот после уроков, спускаясь вниз, бросала портфель в пролет лестницы, сбегала вниз налегке, а потом подбирала его на первом этаже. И надо было такому случиться, что в один несчастливый день под этот падающий с четвертого этажа портфель подставилась завуч. Зачем-то она высунулась в пролет, и тут ей по голове ударило портфелем. Был страшный скандал, Аньку обвинили в терроризме, угрожали исключить из школы и только с большим трудом согласились оставить с испытательным сроком. Ее отстранили от учебы на пару недель, пока все как-то не утряслось. Аньку в классе не любили, она была медлительная, иногда даже заторможенная, неспортивная, погруженная в свои мечты и мысли. Она никогда не бегала, не играла с другими детьми, не ругалась. Училась в художественной школе и все время рисовала; казалось, ей никто не нужен. Как-то раз, когда нашей классной руководительницы не было в классе, Саша Данилов — Данила, как его все звали (у нас у всех были клички, я была Бяшей), капитан нашей футбольной команды и самый красивый и сильный мальчик в классе, вдруг объявил:

— А вы знаете, как отличить евреев от русских?

— Нет, — ответило несколько голосов.

— У них нос большой, — сказали другие.

— Нет, у евреев желтые зубы. Давайте проверим, кто у нас в классе еврей. Показывайте зубы.

Данила начал обходить класс, человека за человеком. За ним увязалось еще несколько человек, у которых он предварительно проверил цвет зубов.

— Так, белые. Ты, Батон, русский. Белые — ты, Федос, русский.

Я сжалась за своей партой. Я знала, что я еврейка, и боялась, что Данила сейчас на весь класс скажет, что зубы у меня желтые. Сидящий впереди меня Сухой, у которого были самые гнилые и вонючие зубы в классе, даже не желтые, а черные, тоже переживал, что он окажется евреем.

— Так, Сухой. Ты — русский, белые у тебя зубы. — Сухой с облегчением выдохнул, и Данила, хоть и сжал пальцами нос, когда наклонился к Сухому, отскочил от накрывшей его волны зловония с воплем: — Ты знаешь, что зубы чистить надо иногда? Уф, вонища! Закрой рот скорее, дубина!

Все, моя очередь. Я неуверенно улыбнулась Даниле, обнажая зубы.

— Ну, Бяша — русская, — и он пошел дальше.

От сердца у меня отлегло. Теперь и мне стало любопытно поглядеть, у кого какие зубы. Я, правда, и так знала, кто в классе еврей, но все равно было интересно — больше все равно делать было нечего.

Аньке не повезло. Хотя зубы у нее были, наверное, самые белые и красивые в классе, ей это не помогло.

— Так, Левина. Желтые зубы. Ты — еврейка. Она — еврейка, — Данила победно оглядел класс. Все молчали.

И здесь Анька меня удивила. Она встала и спокойно сказала:

— Зубы у меня белые, белее, чем у тебя. Но я, конечно, еврейка. А ты, Саша, — дурак, — она взяла портфель и вышла из класса.

Данила проверил класс до конца и выявил еще двух желтозубых. Из всех евреев в классе только у меня и его лучшего друга, Вадима Барто, зубы оказались белыми, по дружбе.

Через несколько дней дома был серьезный разговор.

— Я вчера разговаривала с родителями Ани Левиной, и они мне рассказали, что у вас в классе был неприятный инцидент, — сказала мама.

— Не было никакого ин-цин-дента! — мне понравилось красивое новое слово.

— Аня пришла домой и спросила своего отца: «Папа, а почему мы евреи, а зубы у нас белые?» Он не понял, в чем дело, начал спрашивать и выяснил, что у вас в классе кто-то устроил шмон — искали евреев. И насколько я поняла, ты тоже в этом принимала участие.

— Я ничего не принимала. А что такое шмон?

Отец встал со стула и сделал несколько стремительных шагов по комнате, у него никогда не было много терпения на длительные объяснения.

— Шмон — это обыск на воровском жаргоне. А мы все живем в лагере, вся эта страна — одна большая зона. Что за партой сидеть в школе, что на нарах — разницы никакой.

— Сева, подожди, ты ее не сбивай, надо ей объяснить. Послушай меня внимательно. Мы — евреи, и ты еврейка. В этом нет ничего особенного. На свете есть много национальностей: есть русские, есть грузины, армяне и татары — все эти национальности есть у вас в классе.

— Ого! А кто у нас татарин? — это было интересно.

— Да какая, к черту, разница! — заорал отец. — Когда рядом с тобой оскорбляют евреев, то оскорбляют твою мать, и твою бабушку, и твоих сгоревших в печи родственников. И главное, тебя самое! Нельзя прощать антисемитизм! Надо сразу бить в морду, в живот, ломать руки, убивать! Ты меня понимаешь?

— Сева, чему ты ее учишь? Какой смысл лезть в драку? Что ты этим докажешь?

— Только так и можно доказать! Если бы каждый еврей бил смертным боем антисемитов, их бы не было, никто бы не смел пасть разевать.