Семейная жизнь весом в 158 фунтов - Джон Ирвинг

– Это заставит его кое-что вспомнить! – сказал я. – Застукан дважды в одном и том же месте! Какой кретин!

– Слушай, я посмотрю все, что ты хочешь показать мне, – сказала Утч, – только перестань со мной разговаривать.

Я не мог найти выход из раздевалки, но Утч провела меня. Мы уселись на первой трибуне прямо над бассейном, и я воображал, как однажды там ждала Эдит. Я сказал:

– Я должен был пойти и привести Эдит тоже.

– Это не может быть Одри Кэннон, – сказала Утч. – Он просто не в состоянии видеть ее снова.

– Ну, это другая Одри Кэннон, – сказал я. – Разве ты не понимаешь? У него будет одна Одри Кэннон за другой, потому что таков он. На этот раз, может, волейболистка без пальцев. Но это всегда Одри Кэннон, я знаю.

– Ты знаешь только себя, – сказала Утч. – Вот и все, что ты знаешь.

Она сидела на жесткой скамейке в своей влажной блузке, моем пиджаке с заплатками на локтях, в штанах, в которых я обычно пишу дома, с ширинкой, болтающейся где-то в коленках. Она выглядела как клоун из погоревшего цирка. Я обнял ее, но она оттолкнула меня, и я чуть не упал со скамейки.

– Сиди и смотри, – сказал я.

– Я сижу.

Мы ждали довольно долго.

Когда я услышал, как в душе Северин поет что-то на немецком, я понял, что Утч, конечно, знает песню и что вся эта затея, может, не так уж хороша. Потом зажглись огни под водой и два обнаженных человека, смеясь, плюхнулись в воду. Никто не хромал. Невысокий, мощный, похожий на тюленя человек, вынырнувший в середине бассейна, отфыркиваясь, как морж, был, конечно, Северин, а тонкая, грациозная женщина, скользнувшая к нему под водой и заботливо дотронувшаяся до его члена, была Эдит.

– Это Эдит, – прошептал я.

– Ну конечно, – сказала Утч.

Они увидели нас, как только мы заговорили. Эдит оттолкнулась, поплыла к дальнему бортику и схватилась за поручни. Северин, как буйвол на лежбище, барахтался на глубине, таращась на нас. Все молчали. Я взял Утч за руку, но она высвободилась и спустилась с трибуны вниз по ступенькам. До дверей в душевую мы шли, казалось, вечность. Единственной моей мыслью было: как сейчас выпутаться из этого недоразумения. Я не сомневался, Уинтеры думают, что мы с Утч только что закончили наш ритуал.

На мой последний взгляд Эдит не отреагировала. Ее стройная спина была обращена ко мне, мокрые волосы свисали на плечи, тело прижато к бортику бассейна. Северин все еще болтался в воде, на круглом лице – явная озадаченность. Но, по-видимому, он находил совпадение довольно забавным и ухмылялся. Или он просто старался не показать смущение? Кто знает? Кто знает, что он вообще думает?

У дверей душа я повернулся и кинул ключи, норовя попасть ему прямо в голову. Он увернулся, и я не попал.

Когда мы пришли домой, Джек не спал. Мы застали его на лестнице, его узкое тельце как кинжал прорезало сумрак лестничной площадки.

– Почему ты в папиных брюках? – спросил он Утч.

Она скинула их там же, на лестнице, и отбросила ногой в сторону.

– Уже нет, – сказала она.

Она отвела Джека обратно в кровать, он положил руку на ее голое бедро, хотя я уже сто раз ей говорил, что он уже достаточно взрослый и нельзя расхаживать перед ним раздетой.

– Я не знал, куда вы ушли, – жаловался Джек. – А что, если бы Барт проснулся? Что, если бы у него заболело ухо, или ему приснился нехороший сон?

– Ну ладно, ладно, мы уже вернулись, – сказала Утч.

– Да нет, я не очень-то волновался, – сказал он.

– Спи спокойно, – сказала Утч. – Мы отправляемся путешествовать, пусть тебе приснится путешествие.

– Кто отправляется путешествовать?

– Ты, я и Барт, – сказала Утч.

– А папа? – спросил Джек.

– Нет, папа – нет, – сказала Утч.

– Что бы ты там ни замышляла, – сказал я ей позже, – нечего втягивать в это детей. Если ты хочешь уехать, оставь детей здесь. Поезжай одна, развейся, если это необходимо тебе.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Я хочу уехать от тебя.

– Давай, – сказал я, – но Джек и Барт останутся дома.

Весна была дождливая, начало лета – холодное, но дети были счастливы, что занятия в школе окончились. Когда однажды я взял их в клубный университетский бассейн, они были страшно довольны. Девочка, которая играла там с Джеком, дразнила его и позволила столкнуть себя в бассейн, оказалась Фьордилиджи Уинтер. Шрам на одной из прелестных ее коленок по форме напоминал птичий клюв, а по цвету – жабры форели. На Дорабелле была купальная шапочка – возможно, волосы у нее еще не отросли. Я не заметил, кто их привел, Северин или Эдит; у меня с собой была книга, и я читал ее.

Это был мой пятый исторический роман, только что напечатанный, и меня бесило, что его распространяли как детскую литературу! Мой издатель утверждал, что это действительно не детская литература и мне не стоит расстраиваться; он сказал, что книга рекомендована для подростков и для старшего возраста. Как можно так ошибаться, было просто за гранью моего понимания. Роман под названием «Joya de Nicaragua»[15], рассказывал о кубинцах, работавших на табачных плантациях и бежавших от Кастро в Никарагуа, где они стали разводить табак сорта «гавана». Книга посвящена только тем кубинцам, которые умерли в Никарагуа. «Joya de Nicaragua» – это название марки качественных никарагуанских сигар. Мой издатель признался, что вообще-то он не очень «проталкивал» книгу; четыре моих предыдущих исторических романа не слишком хорошо продавались; ни один из них не удостоился серьезных рецензий – обстоятельство само по себе многозначительное. А декан факультета опять не внес книгу в список университетских публикаций. Однажды, разоткровенничавшись, он сообщил мне, что единственной моей публикацией он считает маленькую статью, давным-давно написанную, вернее, это была глава из моей диссертации. Сама диссертация так и осталась ненапечатанной; статья же называлась: «Концепция времени у Бергсона и клерикальный фашизм в Австрии». Книга «Joya de Nicaragua» была гораздо лучше.

Когда я привел детей из бассейна домой, Утч уже закончила укладываться.

– До скорого! – сказал мне в аэропорту Барт. Джек, уже ощущая себя взрослым, настоял на рукопожатии.

Осматривая после возвращения дом в поисках чего-нибудь, оставленного мне на память, я обнаружил, что Утч взяла с собой мой паспорт. Конечно, теперь мне было уже сложнее последовать за ними.

Вечером я нашел ее записку, прикрепленную к подушке, – длинную и целиком написанную по-немецки. Она прекрасно знала, что я не смогу ее прочесть. Я пытался выудить какой-то смысл из нескольких отдельных слов, но оказалось, что без переводчика мне все равно не обойтись. Среди прочего там было написано: «Zuruck nach Wien», я знал, это означает «Обратно в Вену». Еще там упоминался Северин. Кого же еще она могла предназначать мне в переводчики! Знала, что я не обращусь к первому попавшемуся знатоку немецкого, ведь содержание записки могло быть интимным. Намерение ее было очевидно.