Канон, звучащий вечно. Книга 1. Хозяин кометы - Масахико Симада

– Ты недавно приезжал как раз в тот момент, когда я уезжала, да? Прости меня, мы разминулись.

Зачем она извиняется? Казалось, она пытается что-то скрыть с присущим ей изяществом. Он не мог принять окутывающую ее тайну.

– Извините, что долгое время не давал о себе знать. Спасибо, что пригласили меня. – Куродо отчужденно поклонился и бросил на нее бесстрастный взгляд: она смотрела в пол. Явной стала ее холодная красота, прежде скрытая за улыбкой, во взгляде проступала прятавшаяся в ней воля. Она словно решилась отказаться от чего-то, была похожа на человека, носящего траур. Кого-то оплакивала?

Улыбка обычно отвлекала Куродо от ее пышного тела. А сейчас он посмотрел на ее застывшие в печали губы, перевел взгляд на грудь и сглотнул, как будто впервые заметил ее округлые формы. Она стояла скрестив руки и слегка наклонив голову.

– Что с тобой? Ты не поиграешь мне, как прежде? Гордиться внезапно вскипевшим желанием не имело никакого смысла – Куродо сел за рояль и начал наигрывать сонату Моцарта. Но когда он касался клавиш, ему казалось, что трогает ее грудь, и он постоянно ошибался. Куродо убрал руки с клавиатуры и прошептал:

– Таэко…

Вдруг зазвонил телефон. Аса позвала ее, и она вышла из комнаты. Вскоре через дверь послышался ее голос:

– Хорошо, я приеду.

Куродо разглядывал украшавшие полку декоративные блюда и фарфоровые куклы, и вдруг ему показалось, что кто-то за ним наблюдает. Он оглянулся и заметил солнечные очки «Рэй-Бэн», которые следили за ним с книжной полки, где стояли Достоевский и Чехов. Куродо надел их и открыл первый попавшийся том: «Преступление и наказание».

– Черныш, ты что делаешь?

– В этой книжке так много иероглифов, замучаешься.

– Сними очки.

Услышав голос Таэко, Куродо смутился и положил обратно на полку очки, которые, возможно, забыл здесь его соперник.

– Говорят, ты недавно встречалась с дорогим для тебя человеком в Хибия, – сказал Куродо с таким видом, как будто он все знает, а она ответила:

– Да, – и посмотрела на него. – Ну и что здесь такого?

– Этот человек – твой возлюбленный?

– У меня никого нет. Что ты выдумываешь, Черныш?

«Таэко, ты… хитрая», – хотел сказать он, но осекся. Он чуть не бросил Таэко те же обвинения, что ему предъявляла «самая несчастная женщина в Японии», и кусал губы от стыда. Он не знал, куда направить стрелы мучившей его ревности. И вдруг вспомнил слова, которые она обронила во время недавней прогулки по реке. Она сказала тогда: «Ты свободный». Может быть, завидовала свободе Куродо потому, что ее кто-то лишал собственной свободы?

– А куда ты ездила в Хибия? – Куродо решил продолжить разговор во что бы то ни стало. Лучше легкая беседа, чем гнетущее молчание.

– В гостиницу «Империал».

– Я там жил. И даже какое-то время ходил оттуда в школу. А что ты делала в гостинице «Империал»?

– Все-то тебе хочется знать. Больше ничего не скажу.

– Пожалуйста, скажи мне. Ответь просто: «да» или «нет».

– Но это последнее. Договорились?

– Ты выйдешь замуж?

Для Куродо это был самый серьезный вопрос. Если она намерена выйти замуж, рано или поздно мальчишку, который доставлял ей музыку, выкинут на улицу. Да и отношения старшей сестры с младшим братом станут невозможны. У него было только одно желание. Чтобы в дом улыбок никогда не приходила зима. Ее ответом было: «Нет».

И тогда Куродо решил, что они смогут вернуться к тем чувствам, какие испытывали, когда гуляли, взявшись за руки, по насыпи. Он опять сел к роялю и сыграл две пьесы, которые написал за этот месяц.

Первая пьеса называлась «Вальс у реки».

На следующий день после той их прогулки он запечатлел воспоминания о ней в нотах, как в дневнике. Пальцы его правой руки прыгали по клавиатуре, подобно гальке по воде, и застывали в арпеджио, словно запинаясь. Левая рука брала аккорды пианиссимо – сверкающие чешуйки света на водной глади послеполуденного речного пейзажа. Арпеджио сближались с аккордами, руки пересекались, и возникал вдруг ритм вальса, пьеса заканчивалась троекратным повторением коротенькой мелодии.

Следующая пьеса называлась «Улыбка Таэко», что и было написано на нотах.

Он надеялся, что сможет передать улыбку Таэко в музыке – улыбку, которую не выразишь словами, не запечатлеешь на картине. Пьеса далась ему с большим трудом, но теперь он мог в любое время, когда ему захочется, прикоснуться к улыбке Таэко, даже если ее не было рядом. Соединяя квартовые аккорды, Куродо создал – в форме хабанеры – образ улыбающейся Таэко, которую он видел на экране, под сакурами и в этом доме.

Закончив играть, Куродо вручил Таэко ноты, написанные карандашом. На обложке разбегающимся детским почерком было выведено: «Посвящается Таэко». Увидев надпись, она почему-то прикрыла рот рукой. На мгновение Куродо увидел в ее взгляде пустоту.

– Не понравилось? – спросил Куродо. Она покачала головой и ответила, потупившись:

– Замечательная пьеса.

Он пытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась. Плечи ее мелко дрожали, он подумал, что она сдерживает смех, а она плакала.

Он хотел спросить ее, почему она плачет:

– По… – и осекся.

Чуть погодя она сказала:

– Спасибо, – и улыбнулась своей обычной улыбкой. – Черныш, когда ты приходишь сюда, наш дом наполняется музыкой.