Халтурщики - Том Рэкман

— Ужасная история. Вы меня так расстроили, — говорит Кэтлин, остановившись на тротуаре. — И меня поражает, что вы можете вот так рассказывать о Козимо. Но прошу, не поймите меня превратно: какова цель вашего визита? Хотя вы могли зайти и просто так. Мне уже пора возвращаться.

— Правомерный вопрос. Обычно я личные дела обсуждаю только с Мартой, уборщицей.

Кэтлин смеется.

— Что тут смешного?

Она снова берет Кэтлин за рукав и куда-то ее тащит, все дальше от редакции. Чтобы подольше поговорить, Орнелла готова дотащить ее до Пьяцца Венеция.

— Пока Козимо отсутствовал, — продолжает она, — мне звонили из банка, спросили, я ли в последнее время снимала деньги со счета. Назвали поразительные суммы — тебе лучше даже не знать. Я до сих пор не могу понять, как он умудрился так много потратить за такой короткий срок. Потом позвонили из полиции: мужчина за шестьдесят арестован за хранение кокаина. Я приехала за ним, он болтал без умолку. Постоянно упоминал какую-то женщину из Австралии. Он познакомился с ней, когда пропадал, и настаивал, что мы должны ездить по городу и искать ее. Еще у него был отколот кусок зуба: он с кем-то подрался, уж не знаю, сможешь ли ты себе такое представить. Кое-как мне удалось довезти его до дома. А он все не смолкал. Ему хотелось праздновать. «Что именно?» — спросила я. Козимо налил полный стакан коньяка и заставил меня его выпить. Еще ему хотелось заняться любовью. А мне нет. Но пришлось.

Она тащит Кэтлин через трамвайные пути на Ларго-Арджентина на пешеходный островок безопасности у античных руин.

— Потом он разозлился, — рассказывает Орнелла. — Говорил, что я мешаю ему делать карьеру. Я пыталась вникнуть, понять его. Он таскал меня за собой по квартире и орал. Он планировал открыть студию живописи и трахать девчонок — и он сказал это мне, своей жене. Козимо схватил меня за лямку лифчика и резко дернул, она порвалась. Я старалась смотреть ему в глаза. Когда это удавалось, я замечала, что взгляд у него совершенно отсутствующий — это чуть ли не самое ужасное, что я видела за всю свою жизнь. И в тот день, двадцать четвертого апреля девяносто четвертого года, муж попытался меня придушить. Помню, я думала, что умру. Он так долго стискивал мое горло, что я потеряла сознание.

— Когда я очнулась, он уже снова куда-то ушел. Мне казалось, что кадык у меня ввалился. Я брызнула на лицо водой, встала над раковиной и попыталась заплакать. Но дышать как следует не получалось, так что плач вышел странным — я все сглатывала и кашляла. А потом появился Козимо и стал надо мной смеяться.

— Я держалась за ручку кухонного шкафа, чтобы не упасть. Он сунулся ко мне, и я со всех сил ударила его дверцей по голове. Дверца затряслась; рука у меня загудела; Козимо упал. Он еле успел подставить руки и ударился лицом, разбил щеку, потекла кровь. Она капала прямо на пол. Я помню, как он ткнул пальцем в лужу.

— Господи, какой ужас, — вставляет Кэтлин. — Я ничего этого не знала. Я лишь помню, что Козимо забрали в психиатрическое отделение. Но Дарио сказал, что у него депрессия.

— Депрессия тоже была. Но потом. — Орнелла отпускает рукав Кэтлин, ее потребность исповедаться внезапно рассеивается, уступая место нахлынувшему чувству вины. — Только не рассказывай этого Дарио, — просит она. — Если увидишь его, ничего не говори. Он таких подробностей не знает.

Они поворачивают обратно к редакции.

— Вообще-то, — вспоминает Кэтлин, — в ту ночь я заметила кровь на полу у вас в кухне. Мы с Дарио были там после того, как вы отвезли Козимо в больницу. Мы впустили вашу горничную. Как ее звали? Рина? Она не знала что делать. Она не хотела пачкать швабру кровью, думала, что вы рассердитесь, поэтому я вытерла кровь газетой.

— Знаю, — отвечает Орнелла, — мне как раз не хватает этого номера. Я хотела попросить его у тебя.

— Номер за девяносто четвертый год? Я теперь и не знаю, где его найти. Мы выбросили бумажные архивы несколько лет назад. Теперь у нас все только в цифровом формате.

— Не может быть.

Дальше они идут молча и наконец доходят до офиса.

— Вы помните, о чем мы в ту ночь разговаривали в больнице? — спрашивает Кэтлин. — Я сказала, что подумываю вернуться в Вашингтон, но пока не решила. А вы ответили, что я должна лететь. Согласиться на эту работу, бросить Дарио, уехать из Рима.

— Ничего подобного я не говорила.

— Говорили.

Во вторник утром Марта стучит четыре раза и ждет. У нее есть ключи, так что она входит сама. Появляется Орнелла в ночной сорочке.

— Ой, простите меня, — говорит уборщица, кивая.

— Из-за тебя я оказалась в ужасной ситуации — в воскресенье осталась без газеты, — начинает Орнелла. — Совершенно непростительно! — Ей хотелось бы взять свои слова назад, но вместо этого она уходит обратно в спальню.

Она одевается, выходит в гостиную и начинает переставлять фотографии, словно этой вспышки и не было.

— Если я сяду сюда, — объясняет она Марте, — когда я отвлекусь от газеты, мой взгляд будет падать на Масси. А если туда — то на Козимо. Или, может, на его место Дарио перевесить? Понимаешь, если фотографии не перевешивать, перестаешь их замечать.

Марта вежливо кивает, сметая мусор в совок.

Орнелла молча направляется в свою комнату.

— Синьора Орнелла, сегодня газету достать?

— Нет, — отвечает хозяйка через закрытую дверь. — Спасибо.

Когда входная дверь закрывается, Орнелла выходит. Марта оставила ей записку с просьбой купить чистящую жидкость конкретной марки и бумажных полотенец.

— Как только эта девица умудряется расходовать столько полотенец? — возмущается Орнелла. Она проверяет, не осталось ли пыли под диваном. И пока она шарит там, согнувшись в три погибели, на деревянный пол падает капля. Она дотрагивается до лица — это слеза. Резко шмыгнув носом, Орнелла берет себя в руки. Она вытирает слезы с пола и щек и встает.

Дарио придет, если он ей понадобится, но умолять она не будет. А вот второй сын, Филиппо, ее совсем избегает — он унаследовал чувство интеллектуального превосходства по отношению к матери от Козимо. А внуки? Они ее, похоже, боятся.

Орнелла скучает по мужу. Последние десять лет их совместной жизни состояли из врачей и лекарств, коротких проблесков надежды и длительных периодов безнадежности. (Она так и не рассказала ни Дарио, ни Филиппо, как на самом деле умер их отец — она нашла его с запиской, в которой говорилось: «С меня хватит».) Орнелла врала всем, что он умер от заболевания сердца. Где-то глубоко в душе она понимает, что сыновья знают правду. Так же глубоко она спрятала самую разную информацию: она одновременно знает и не знает, что именно думают о ней люди, что существуют мобильные телефоны и интернет.

Орнелла ставит лестницу под антресолью. Она забирается наверх, к дверцам, за которыми лежат газеты. Раньше она ни разу туда не залезала. Она открывает хранилище и вдыхает — там стоит металлический запах, она раньше думала, что так пахнут ее пальцы. Антресоль высокая и глубокая, забита она почти полностью. Более десяти тысяч газет. Свыше сотни тысяч страниц. Полмиллиона статей. Столько труда вложено в эти строки, теперь они лежат здесь и ждут своего часа.