Невероятная история Макса Тиволи - Эндрю Шон Грир

Я затравленно посмотрел на нее.

— Что ты скажешь?

— Замуж за Харпера?

— Да, за доктора Харпера. С ним я буду счастлива. Он обещал отвезти нас в кругосветное путешествие, только представь! Куда бы ты хотел поехать? У меня даже мысли разбегаются.

Элис, ты ходила с распущенными волосами, словно девочка, я чувствовал: ты лишь неудачно притворялась той девчонкой, которой была раньше, которой не нужен был загорелый доктор, чтобы отправиться в путешествие. Неужели та Элис лишь плод моего воображения? Или она затаилась десятки лет назад и теперь живет только в моих воспоминаниях?

Я спросил, была ли она счастлива с другими мужьями.

— Ну конечно.

Я сумасшедший; мой разум бурлил, и я ничего не мог поделать. Я не нашел твой дневник, Элис, если ты его вообще вела, и поэтому был вынужден задавать вопросы вслух.

— Тогда почему ты ушла? Ушла от отца Сэмми, почему ты бросила его? Разве ты его не любила?

На мгновение в ее лице промелькнули догадка, жестокость и ярость. Я было подумал, что сейчас она скажет то, чего детям стараются не говорить. Вдруг она поймет, кто я? Мое сердце замерло от ужаса, а кожа прилипла к костям. Однако Элис, будто лебедь, чистивший перья, стряхнула с себя воспоминания о прошлом и посмотрела в мои ясные детские глаза.

— Все это было так давно, — вздохнула она.

— Я уверен, вы были счастливы.

— Спасибо, — хихикнула Элис.

Я шепнул, что люблю ее, и бросился в объятия Элис. Она удивилась.

Уверен, если бы Харпер прочел мои записи, то немедленно показал бы своему приятелю-психоаналитику (о Боже, какой стыд для престарелого мальчугана!). Я уже слышу, как постукивает его карандаш. Наверное, записывает что-нибудь вроде «объект стремится вступить с матерью в половые сношения» — что вы, доктор, с моим-то миниатюрным оснащением? Впрочем, вы, разумеется, выразились образно. Однако разве моя ситуация соответствует эдипову комплексу? Ведь я женился на матери прежде, чем стал ее сыном. Нет ли у вас более подходящего мифа? Вряд ли, у меня слишком запутанный случай. Мне никто не поможет, доктор. Освободить меня из пут можно, только разрубив надвое.

Немного схитрив в библиотеке, мы получили адрес, и следующий час, после изучения карты, выставленной рядом с мэрией, верный «крайслер» пробирался к заветному дому.

— О чем задумался, старина? — спросил Хьюго.

Мы выключили радио и слушали щебетание птиц, смешавшееся с ревом мотоциклов на соседней, скрытой домами улице.

— О том, как я хочу увидеть сына.

— Только его?

— И ее.

— А что потом?

— Не знаю.

Перед нами появилась полоска газона: Линкольн-парк, где ты частенько играл в бейсбол, Сэмми. Хьюго сбавил скорость, ехавший сзади автомобиль обогнал нас, обдав волной визгливых воплей, передаваемых по радио. Мой друг заговорил тоном, который я так ненавидел.

— Я тебя знаю. Мы зашли слишком далеко. Ты ведь не собираешься просто заглянуть в окошко и вернуться в машину, правда?

— Я собирался постучаться в дверь.

Хьюго расхохотался.

— Глупо. Она меня узнает.

— Ну да. Пускай. Скажи, что проезжал мимо, а я — твой сын.

Привычным жестом Хьюго пригладил давно поредевшие волосы и снова взялся за руль. И тогда я ему рассказал.

Я рассказал о плане, придуманном в студии Рэмси. Нет, мы не станем просто стучать в дверь. Или заказывать стилизованную фотографию. Я поведал о самой заветной своей мечте — получилась настоящая поэма, шедевр. О том, чего я хотел от Элис, от Сэмми и от этого местечка. Ну и конечно, от самого Хьюго. Просить об услуге было непросто, об этой слишком непростой услуге. Однако я принял молчание Хьюго за согласие, поскольку он сам заявил: мы зашли слишком далеко.

— Ты все расскажешь? — наконец спросил он.

— Нет. Я теперь никогда ей не расскажу.

— Я про Сэмми.

— Он не поверит.

— Думаешь, он поверит, будто ты — маленький мальчик?

— До сих пор все верили.

— Ладно, а как мне тебя называть?

Я взглянул на дорогу и увидел ребенка, тот уставился на меня из коляски с подозрительностью дамы в оперной ложе.

— Ну конечно, Хьюго. Малыш Хьюго. В честь отца.

Он засмеялся.

Мы приехали. Стоунвуд, 11402. Хьюго резко припарковался, машина затихла, и мы различили тихий лай, доносившийся из глубины дома. Из простого желто-черного дома с декоративным окошком на двери и слегка перекошенной резьбой на второй дверце, сделанной по дешевке. Над кронами деревьев возвышалась церковь. Калитка распахнулась, и появилась собака, перед нами стоял старина Бастер, золотистый, словно пирожное, и тявкавший из угла лужайки. Он перевел дыхание и посмотрел на порог. Там стоял хозяин, жевавший жвачку, будто спятившая корова. Мальчуган, похожий на меня.

— Твоя мама сама пекла этот пирог?

В мягком свете кухонной лампы Хьюго с улыбкой на лице поедал яблочный пирог. У меня кусок в горло не лез, я уже разок ходил в туалет — опорожнять желудок и дышать на зеркало. Я мог только смотреть на мальчика, который, моргая, разглядывал нас и мял в руках кепку. Он пожал плечами.

— Очень вкусно, — похвалил Хьюго.

— Еще бы.

— С твоей стороны было очень великодушно разрешить нам подождать твою маму в доме.

Сэмми снова пожал плечами и посмотрел в сад, где Бастер яростно прыгал вокруг тсуги,[6]перепугав несчастную белку. В ширму-дверь черного хода бился залетевший в дом мотылек, и никто, никто ему не хотел помочь.

— Ты уже ходишь в школу, Сэмми?

— Я учусь в пятом классе колледжа Бенджамина Харрисона. Наша учительница, миссис Макфолл, заболела, поэтому на прошлой неделе нам ничего не задали.

— Она тебе нравится?

— Неплохая. А в следующем году я перейду к миссис Стивенс, говорят, она… — Ты запнулся, не произнеся бранного слова, посмотрел на меня и улыбнулся. Перед глазами закружились звездочки.

Благодаря Виктору Рэмси я не удивился твоей внешности — не бледная копия миниатюрного папаши, а похожий мальчуган с огромными ушами и светлым вьющимся чубом. Впрочем, ты до неузнаваемости искажал отцовское лицо. Оно ни на минуту не замирало: вытягивалось от скуки, хмурилось в задумчивости; подвижные глаза закатывались, прищуривались и моргали, будто речь Хьюго клонила тебя ко сну; а губы, Боже, чавк-чавк-чавкали жвачкой, которую ты уминал будто бетель. На одном локте красовалась свежая царапина и липкое пятнышко сока, на другом — наливался синяк. Даже при нас ты грыз ногти. Время от времени ты вскакивал со стула и кричал что-то Бастеру, который вроде бы и не делал ничего особенного. Однако он был твоим лучшим другом, которого мне так и не удалось заменить. Ты поступил вежливо, когда пригласил нас в дом, узнав что мы — давние друзья мамы, и все же вел себя неучтиво, заставляя сидеть именно на тех стульях и приговаривая: «Не съедайте весь пирог, я берегу его на ужин». По тебе нельзя было угадать, что ты влюблен в девочку по имени Рейчел. Что в своей комнате ты в одиночестве молишься о здоровье матери. Что затем ты представляешь себе жуткую гибель учителей и одноклассников, что подобные мысли заставляют тебя бояться дьявола. Что ты все-таки немного похож на меня. Ничего этого я не заметил. Я увидел в тебе лишь чемпиона по бейсболу, фаната ковбоев, невежду, уверенного, будто каждое его слово — откровение. Я увидел совершенного юного самодура.