Комедианты - Грэм Грин

— Надо было им плыть с нами. У них были неприятности с выездной визой?

— Мы получили ее за три часа. Никогда не видел, чтобы иммиграционный отдел и полиция работали так проворно. Им, наверно, очень хотелось от нее избавиться.

— Политические разногласия?

— Кажется, они разошлись во взглядах с министерством социального благоденствия.

Мы выпили еще и еще и посмотрели, как Луиджи для очистки совести проиграл несколько гурдов.

— Как капитан?

— Мечтает скорей выйти в море. Не выносит этого места. Сам не свой, пока не снимется с якоря.

— А тот тип, в каске? Вы благополучно доставили его в Санто-Доминго?

Я испытывал непонятную тоску, вспоминая моих попутчиков, — может быть, потому что там, на море, я в последний раз чувствовал под ногами почву и в последний раз питал какие-то надежды: я возвращался к Марте и верил, что все еще может перемениться.

— В каске?

— Неужели не помните? Он еще декламировал на концерте.

— Ах, тот бедняга. Мы и в самом деле доставили его благополучно, но только на кладбище. У него случился сердечный припадок перед тем, как мы вошли в порт.

Мы почтили память Бэкстера минутным молчанием, а шарик прыгал и щелкал для Луиджи персонально. Он выиграл еще несколько гурдов и поднялся, безнадежно махнув рукой.

— А Фернандес? — спросил я. — Тот черный, который плакал?

— Оказалось, что это сущий клад, — сказал казначей. — Знал все ходы и выходы. Взял на себя похороны. Ведь он, как выяснилось, хозяин похоронного бюро. Беспокоило его только одно: он не знал, какой мистер Бэкстер веры. В конце концов он похоронил его на протестантском кладбище, потому что нашел у него в кармане календарь с предсказаниями на будущее. «Альманах»... не помню, как там дальше.

— «Альманах Старого Мура»?

— Вот-вот.

— Любопытно, какое предсказание там было для Бэкстера.

— Я посмотрел. Ничего лично для него там не было. Ураган, который вызовет большие опустошения. Серьезная болезнь королевской семьи. Подъем цен акций сталелитейных концессий на несколько пунктов.

— Пошли, — сказал я. — Пустое казино хуже пустой могилы.

Луиджи уже обменивал свои фишки на деньги, и я сделал то же самое. На улице воздух был тяжелый. Как всегда, собиралась гроза.

— Вас ждет такси? — спросил я судового казначея.

— Нет. Шофер потребовал, чтобы я с ним расплатился.

— Они не любят стоять здесь по вечерам. Я отвезу вас на корабль.

Огни по ту сторону спортивной площадки загорались, гасли и загорались снова. «Je suis Ie Drapeau Haltien, Uni et Indivisible. Francois Duvalier». (Буква «F» перегорела, так что читалось «rancois Duvalier».) Мы миновали статую Колумба и приехали в порт, к «Медее». Лампочка освещала сходни и полицейского, стоявшего внизу. Свет из каюты капитана падал на капитанский мостик. Я посмотрел на палубу, где сидел когда-то, разглядывая пассажиров, которые, несмотря на качку, совершали свой утренний моцион. В порту «Медея» (а она была единственным здесь судном) выглядела совсем незначительной. Очевидно, морской простор придавал маленькому суденышку достоинство и величие. Под ногами у нас скрипела угольная пыль, на зубах хрустел песок.

— Давайте поднимемся на борт и выпьем на прощание.

— Нет. Если я поднимусь, мне, пожалуй, захочется остаться, что вы тогда со мной сделаете?

— Капитан потребует у вас выездную визу.

— Сперва ее потребует вот этот тип, — сказал я, кивнув на полицейского у сходен.

— Ну, с ним-то мы приятели.

Казначей жестом показал, как он опрокидывает стакан, и ткнул в меня пальцем. В ответ полицейский ухмыльнулся.

— Видите, он не против.

— Все равно не поднимусь. Я и так уже сегодня пил что попало, — сказал я. Но все же медлил у сходен.

— А мистер Джонс, — спросил казначей, — что с мистером Джонсом?

— Процветает.

— Мне он понравился, — признался казначей.

Эта темная личность, майор Джонс, которому никто не доверял, обладал удивительным талантом завоевывать друзей.

— Он мне сказал, что родился под созвездием Весов, значит, в октябре, и я посмотрел, что там про него.

— Где? У «Старого Мура»? Ну и что там было сказано?

— Артистическая натура. Честолюбив. Преуспеет на литературном поприще. Что касается будущего, я там нашел только важную пресс-конференцию генерала де Голля и электромагнитные бури в Южном Уэльсе.

— Он мне сказал, что вот-вот сорвет куш в четверть миллиона долларов.

— На литературном поприще?

— Вряд ли. Предложил мне пойти к нему в компаньоны.

— Значит, и вы разбогатеете?

— Нет. Я отказался. У меня тоже была мечта, как разбогатеть. Может, когда-нибудь я вам расскажу о передвижной выставке картин — это была самая удачная затея в моей жизни, но мне пришлось смыться, и вот я приехал сюда и получил свою гостиницу. Неужели вы думаете, что я так легко откажусь от верного дохода?

— Вы считаете, что гостиница — это верный доход?

— Самый верный из всех, какие у меня когда-либо были.

— Когда мистер Джонс разбогатеет, вы пожалеете, что не отказались от этого верного дохода.

— Может, он мне даст взаймы и я как-нибудь перебьюсь, пока не вернутся туристы.

— Да, он по-своему, натура широкая. Он щедро дал мне на чай, правда конголезскими бумажками, и банк отказался их обменять. Мы выйдем в море только завтра вечером, а то и позже. Приведите мистера Джонса к нам.

На склонах Петионвиля заиграли молнии; временами их лезвия сверкали так долго, что высекали из тьмы очертания пальмы или угол крыши. В воздухе пахло близким дождем, и глухое бормотание грома напоминало о школьниках, хором повторяющих ответы учителю. Мы пожелали друг другу спокойной ночи.