Жы-Шы - Сергей Четверухин

– Какая улика? Объясните толком! Подробно! По порядку! – мы с Анкой перебиваем друг друга.

– Я думал, вы в курсе. Когда все произошло, следователь отправил на экспертизу… много чего отправил, в том числе и частицы из-под ногтей убитого… А Белку, как основную подозреваемую, обследовали на предмет синяков, кровоподтеков, в общем, следов, которые указывали бы на то, что она участвовала в борьбе… Сегодня днем пришли результаты экспертизы. У Славы под ногтями оказались частицы кожи, с ее ДНК. А у нее в свою очередь были зафиксированы свежие царапины на плече и на шее…

– На шее, это я… – подает голос Анка, – аксессуар такой для нее сочинила…

– Неважно, – вздыхает Ройзман, – все это уже не имеет значения. Главное, что у него под ногтями – частицы ее кожи. Очень веский аргумент в пользу того, что между ними была борьба… А значит, Белка… Короче, она могла убить его.

– Да они все время, с момента своего знакомства только и делали, что – боролись! Противостояние полов, усиленное противоречивостью характеров и патологическим артистизмом двух личностей! – Анка вскакивает и снова падает на стул.

– Не пройдет… Белка уже успела заявить следователю, что царапины носят сексуальный характер… Только обычно, в пылу любовных игр, женщины оставляют отметины мужчинам, а не наоборот. Так что… Не знаю, не знаю… – Ройзман щиплет свою редкую бородку и старательно отводит глаза.

– Слушайте! – Я громко стучу ладонью по столу. – У меня появились факты, которые могут стать доказательствами ее невиновности, – я тороплюсь, говорю сбивчиво, но уверенно – «ран, Форест, ран!», – я обследовал место происшествия и обнаружил, что кусок асфальта, на котором была кровь Славы, вымыли с порошком.

– С каким порошком? – недоумевает Ройзман.

– С порошко-о-ом?! – пучит глаза Анка.

– С обычным порошком… Со стиральным. А главное, – я пристально смотрю на Анку, приглашая ее подтвердить сказанное, – мы… они… в общем, литерные произвели небольшой опыт. Литерные – это те ребята, друзья Белки, которые были в квартире в момент происшествия… Вчера, на одном мероприятии, они показали все происшествие со сцены, как спектакль, как инсценировку…

– Мистерия жизни и метафизика преступления, – бесстрастно поправляет Анка.

– Ну и что? – недоумевает адвокат.

– А то, что в роли убийцы они изобразили Гвидо, продюсера Белки… собственно, вашего нанимателя… А я в это время был рядом с Гвидо и наблюдал его реакцию на постановку. Он волновался. Он выдал себя. Я уверен, он – убийца!

– Молодой человек! – этими двумя словами Ройзман умудряется вылить на меня ведро скепсиса и желчи, – представьте, что я, опытный и уважаемый адвокат, все это повторяю в суде. «Асфальт вымыли с порошком, а фотографу Агееву показалось по реакции продюсера обвиняемой на спектакль, в котором его, продюсера, изобразили в роли убийцы, что этот продюсер и есть убийца!» Каково?! После такой речи я могу попрощаться со своей практикой! А вы – с вашей подругой… лет на десять, если прокурор попадется не злобный.

– Так что делать? Что! Мы! Будем! Делать?! – Анка чеканит слова, как знаменосец шаг на военном параде. В ее голосе нет ни растерянности, ни испуга. Наоборот, она, как инспектор из министерства здравоохранения, требует точный диагноз и конкретные меры лечения. Я присоединяюсь:

– Что ВЫ собираетесь делать? Что ВЫ предлагаете? У ВАС есть план?

– Что-делать-что-делать… – передразнивает нас Ройзман, – если б я точно знал, она бы сейчас не сидела. – Он ломает карандаш пальцами. – Ну, во-первых, попробую вытащить ее из камеры под подписку о невыезде… Ходатайство я уже отправил. Во-вторых… Во-вторых, придется пересматривать всю линию защиты. Если вначале я мог попытаться доказать удавшуюся попытку самоубийства и Белка в эпизоде падения вообще не фигурировала бы, то теперь… Теперь нужно доказывать, что он упал не по ее вине, несмотря на все происходившее тем вечером между ними… Или, в крайнем случае, искать смягчающие обстоятельства для ее поступка.

– Смягчающие обстоятельства?!

– Для какого поступка?!

– К примеру, Слава первым напал на нее, она лишь оборонялась… Могло ведь такое случиться при его-то, мягко выражаясь, неуравновешенности?

– Даже не думайте! – Анка вцепляется в столешницу побелевшими пальцами и обжигает адвоката взглядом торфяной кобры, – спасти одного друга ценой памяти другого?! И не пытайтесь!

– А что мне… – начинает адвокат.

– Он не будет, – раздается спокойный, глуховатый голос от двери. Мы оборачиваемся. Белкин дядя стоит у порога, почему-то прижимая к лицу носовой платок. Белка знакомила нас тем утром… в ОВД, кажется, его зовут Антон-не-помню-отчества. Кажется, ни один из нас не заметил, как он вошел в кабинет. Кажется, у него – чахотка, о чем свидетельствуют красные пятна на платке. И еще, кажется, он настроен решительно. Он подходит к столу, наклоняется вплотную к адвокату и негромко, но твердо произносит:

– Вы больше не работаете над этим делом. Как ближайший родственник я отказываюсь от ваших услуг.

К такому повороту событий заметно растерявшийся Ройзман явно не готов.

– Вы… не вправе! Не вы мой наниматель! Меня нанял продюсер Атлантиди, и только он может отказаться от моих услуг!

– А вы спросите его. Попробуйте… Он возражать не будет.

Ройзман устало вздыхает и срывается на истерику.

– Черт бы вас побрал с вашим шоу-бизнесом! Вот вы все у меня где! – адвокат ладонью рубит себя по горлу, – я же на недвижимости специализировался раньше… Да провалитесь!

– Вот и продолжайте, пожалуйста, специализироваться на недвижимости, – голосом доброго доктора Айболита заговаривает его Белкин дядя, – ребята, вы не могли бы нас оставить вдвоем… нам нужно еще кое-что обсудить.

Мы покидаем кабинет, как послушные школьники.

– О, Ганг! Твои воды замутились! – резюмирует Анка, едва мы переступаем порог и закрываем за собой дверь. Если б не секретарша, я, не задумываясь, впился бы ухом в замочную скважину, а так… не оборачиваясь, чинно спускаюсь по лестнице, чтобы внизу со всем своим разочарованием и желчью впиться в Анку.

– Ты, конечно же, знакома с биографией профессора физики Альтфлюса?

– «Альт» рисовала, «флюс» лечила, про Альтфлюса слышу впервые.

– Однажды он проводил опыты над грызунами, случайно уснул в лаборатории и забыл закрыть клетку. Крысы ему ухо отгрызли.

– Ух ты! Зачем так пугать впечатлительную девушку? Я еще пообедать сегодня планировала. Обидку заточил? Вот тебе две минуты, быстро спускай пар и не порть мне аппетит!

Против ее иронии у меня нет никакого оружия, поэтому надменно отворачиваюсь в сторону и молчу.

– Ну, давай, выпускай! Чего ты, как тундрык, нахохлился? – теребит она меня за рукав, – лопнешь от газов, а ведь ты мне невредимым нужен. Мой обидчивый папарацци… – она начинает гладить мою руку, а ее кокетливые молнии рассекают меня от переносицы до подбородка.