Время зверинца - Говард Джейкобсон

Путешествие из Манки-Миа в Брум прошло без приключений. Поппи спала в глубине фургона. Ванесса сосредоточилась на вождении. Мы не могли проделать весь путь за один день, и Ванесса предложила мне ночью вести машину по очереди.

— Я слишком устал, — сказал я.

— Чем же ты занимался, чтобы так устать?

Я мог бы сказать: «Истреблением пауков», но вместо этого сказал: «Размышлениями» — и потер кулаками глаза, дабы подчеркнуть утомительность этого бессонного занятия.

Это был наилучший, проверенный способ выйти из разговора с Ванессой. Стоило мне сослаться на свои раздумья, и она тут же прерывала общение из страха, что я начну излагать в подробностях, о чем я думал.

Мы прибыли в Брум следующим вечером и остановились в отеле с видом на мангровые болота. Около часа я потратил на установление связи по беспроводному интернету, получение и разбор электронной почты.

— Ты не мог с этим повременить? — спросила Ванесса.

— А зачем?

— Чтобы мы могли еще одну ночь провести без суеты вокруг твоей карьеры.

— Какой еще карьеры?

— В том и суть, что никакой.

Но я слышал по радио в машине обрывки дурных новостей и не удержался от выяснения дурных подробностей. Предсказывали очередной экономический спад, и снова людям будет не до покупки книг, а тут еще компания «Эппл» вознамерилась добить книготорговлю своим новым планшетником.

В куче спама, среди реклам виагры и эректоров, я раскопал письмо от Брюса Элсли, вновь грозившего мне судебным преследованием за плагиат и между прочим предлагавшего посетить его литературные чтения в Кэмдене.[81]Было там и письмо от Мертона, в ту пору еще живого, с приложением запоздалой рецензии на мой предпредпоследний роман — по его мнению, самой глубокой и всеобъемлющей рецензии из всех им виденных, но, увы, напечатанной с четырехлетним опозданием в никем не читаемом журнальчике. И еще в почте обнаружился фактологический запрос по поводу статьи о долине Баросса,[82]написанной мной для «Американ трэвелер». Любой писатель, где бы он ни находился, страшится получения любого письма от американских фактологических сверщиков, если только это письмо не гласит: «Никаких искажений фактов не выявлено»; а в отеле австралийского Брума, после долгого и эмоционально изматывающего путешествия по пустыне, такое письмо «с парой уточняющих вопросов» желательно менее всего на свете.

Утром за завтраком Поппи краем уха уловила наш с Ванессой разговор о фактологической сверке, и ей послышалось слово «патологический».

— А в чем заключается патология этих сверщиков? — спросила она.

— Насчет патологий мне ничего не известно, — сказал я. — Речь идет о фактах. Они проверяют правдивость изложенных фактов.

— Ты и правдивость несовместимы, — сказала Ванесса. — И этот факт в проверке не нуждается.

— По правде говоря, их не особо волнуют собственно факты, — сказал я.

— Что же тогда их волнует? — спросила Поппи.

— Это своего рода «полиция стиля», — сказал я. — То есть они вычищают стиль, подгоняя его под уровень своих читателей.

— Патологический полисмен-чистильщик, — хмыкнула Ванесса, очевидно довольная этой потугой на шутку.

Поппи поразмыслила, прежде чем сделать вывод:

— Насколько я поняла, эта «полиция стиля» очищает текст от патологий, как мясо очищают от пленок, лишнего сала — и чего там еще?

— А вы считаете мой стиль чересчур сальным?

И мы с ней быстро переглянулись, как парочка школьников, проведшая большую перемену в укромном уголке.

Меня по-настоящему впечатлила ее оценка. Вот чего не ожидал от Поппи, так это проявления критической изощренности, каковая необходима для того, чтобы провести параллель между литературным произведением и куском мясной вырезки, освобождаемой от лишнего сала. Могла ли она измениться за то время, что я держал ее в объятиях, не снимая ноги с тарантула? Может, мои поцелуи обратили ее в литературного критика?

В ее честь я взял за правило именовать фактологических сверщиков из «Американ трэвелер» срезателями сала — разумеется, не в прямых обращениях, а про себя.

Результатом послания от срезателя — точнее, срезательницы, ибо это была женщина, — стало то, что я плотно засел за работу в отеле, меж тем как Ванесса и Поппи исследовали Брум и его окрестности. Мой текст не устраивал срезательницу сала по трем параметрам: 1) она не понимала написанное; 2) ей не нравилось написанное; 3) она не верила написанному.

И эти три параметра всячески хитросплетались.

«Здесь применена гипербола, — писал я ей в одном случае. — Написанное не следует понимать буквально».

«Как тогда прикажете это понимать?» — спрашивала она.

«Как широкий жест в сторону истинной правды с уклонением от фактических банальностей», — объяснял я.

— Значит, когда вы пишете, — сказала она мне уже по телефону, позвонив из Нью-Йорка поздно ночью или очень рано утром по тамошнему времени (похвальное трудовое рвение), — что официантка в винном бистро «Маунт-Плезант» была русалкой, вынырнувшей из бочки красного вина, которое еще струилось с ее волос, вы подразумеваете, что она выглядела как русалка?

— Да, — сказал я. — То есть нет. Это была игра моего воображения, поскольку та официанта как бы ощущала себя русалкой.