А порою очень грустны - Джеффри Евгенидис

С представителями викторианской эпохи, как начинала понимать Мадлен, все дело было в том, что викторианского в них было куда меньше, чем могло показаться. Фрэнсис Пауэр Коббл открыто жила с другой женщиной, называя ее своей «женой». В 1868 году Коббл напечатала в «Журнале Фрейзера» статью под заглавием «Преступники, идиоты, женщины и несовершеннолетние. Состоятельна ли эта классификация?». В раннюю викторианскую эпоху женщины были ограничены в правах владения и наследования собственности. В том, что касалось участия в политической жизни, они тоже были ограничены в правах. В этих-то условиях, когда, по существовавшей классификации, их буквально записывали в одну графу с идиотами, любимые писательницы Мадлен и писали свои книги.

С этой точки зрения литературу восемнадцатого и девятнадцатого века, особенно то, что писали женщины, отнюдь нельзя было считать чем-то устаревшим. Несмотря на огромные трудности — тогда никто не давал им права взять в руки перо или получить настоящее образование, — такие женщины, как Энн Финч, Джейн Остин, Джордж Элиот, сестры Бронте и Эмили Дикинсон, все-таки взяли в руки перо и не просто шагнули в большую литературу, но, если верить Гилберт и Губар, одновременно создали литературу новую, играя в мужскую игру по собственным правилам. Мадлен особенно поразили два предложения из книги «Сумасшедшая на чердаке». «Например, в последние годы, в то время как писатели-мужчины, насколько нам представляется, все более страдают от истощения, вызванного необходимостью ревизионизма, как точно излагает Блум в своей теории „тревоги, порожденной влиянием“, женщины-писательницы сделались в собственных глазах первооткрывателями в творческом подъеме, равного которому по силе, вероятно, не испытывали их коллеги-мужчины со времен эпохи Возрождения или, по крайней мере, Романтизма. Сын множества отцов, нынешний писатель-мужчина чувствует, что безнадежно отстал от времени; дочь, у которой слишком мало матерей, нынешняя женщина-писательница чувствует, что способствует созданию устойчивой традиции, которая наконец определенно вырисовывается на наших глазах».

За два с половиной дня Мадлен со своими новыми друзьями посетили шестнадцать семинаров. Проникнув без приглашения на прием с коктейлями, устроенный конвенцией страховых компаний, они на дармовщину поели. Энн то и дело заказывала «секс на пляже» в баре «Хайетт», всякий раз хихикая. В отличие от Мег, которая одевалась как портовый грузчик, Энн носила платья в цветочек из универмага «Подвал Файлены» и туфли на каблуках. В последний вечер, когда они вернулись в номер к Энн, она положила голову на плечо Мадлен и призналась, что она до сих пор девственница.

— Не просто тайваньская девушка! — воскликнула она. — А тайваньская девственница! Хуже не придумаешь!

Пускай с Мег и Энн у нее было мало общего, Мадлен давно не доводилось так здорово пообщаться. За все выходные они ни разу не спросили, есть ли у нее парень. Им хотелось лишь говорить о литературе. В последнее утро перед закрытием конференции все трое обменялись адресами и телефонами, обнялись втроем, пообещали друг дружке не пропадать.

— Может, в конце концов мы еще на одной кафедре окажемся! — радостно сказала Энн.

— Сомневаюсь, чтобы они взяли трех викторианок, — трезво заметила Мег.

По дороге обратно на Кейп-Код и в следующие несколько дней Мадлен чувствовала прилив радости всякий раз, когда вспоминала, как Мег Джоунс назвала их всех «викторианками». Это слово внезапно превращало невнятные стремления в реальные. Прежде она не знала, как сказать одним словом, кем она хочет быть. Остановившись по дороге отдохнуть, она бросила в телефон-автомат четыре двадцатипятицентовые монетки, чтобы позвонить родителям в Приттибрук.

— Пап, я знаю, кем я хочу быть.

— Кем?

— Викторианкой! Я тут съездила на конференцию, совершенно замечательную!

— Тебе что, уже надо выбирать специализацию? Ты же еще учиться не начала.

— Нет, пап, все, я решила. Я точно знаю! Это такая широкая область!

— Ты сначала место себе найди, — со смехом ответил Олтон. — Тогда и поговорим.

Вернувшись в Пилгрим-Лейк, сев за стол, она попыталась взяться за работу. Она привезла с собой почти все любимые книжки, если не все. Своих Остин, Элиот, Уортон и Джеймса. Через Олтона, у которого еще оставались какие-то связи в библиотеке Бакстера, ей удалось раздобыть огромную подборку критических статей викторианской эпохи в долговременное пользование. Закончив обязательное чтение и сделав дополнительные заметки, Мадлен попыталась ужать свой диплом до размера публикации. Она пользовалась пишущей машинкой «Ройал», той же, на которой напечатала диплом. На этой же самой машинке Олтон когда-то печатал свои собственные работы в университете. Мадлен обожала черную стальную машинку, но клавиши начинали западать. Иногда, если она печатала быстро, две или три клавиши слипались, и ей приходилось разделять их пальцами, что придавало термину «механическая пишущая машинка» новый смысл. Когда она разлепляла клавиши или меняла ленту, на пальцах у нее оставались чернильные пятна. Внутри машинка выглядела безобразно: там были комки пыли, ошметки ластика, кусочки бумаги, крошки печенья и волосы. Мадлен поразилась: как эта штука до сих пор работает? Стоило ей узнать, сколько в ее машинке грязи, как она уже не могла остановиться и не думать об этом. Все равно что спать в траве после того, как кто-то упомянул червяков. Почистить «Ройал» оказалось нелегкой задачей. Весила машинка тонну. Мадлен удавалось подтащить ее к раковине и перевернуть, но сколько бы раз она это ни делала, ничего не помогало — оттуда так и продолжал сыпаться мусор. Снова взгромоздив машинку на стол, Мадлен вставила новый лист бумаги и опять принялась за работу, однако неотступная мысль о том, что там осталась всякая гадость, да еще постоянно западавшие клавиши заставляли ее забывать, что она пишет. Тогда она снова отнесла машинку к раковине и вычистила оставшуюся гадость старой зубной щеткой.

Действуя подобным образом, Мадлен пыталась стать викторианкой.

Она надеялась, что сможет написать короткое эссе к декабрю, чтобы успеть приложить его в качестве сочинения к заявлению в университет. Если к тому времени статью примут в «Джейнеит-ревью» и ее можно будет указать в анкете с пометкой «скоро выходит», это будет дополнительный плюс. Отказ, полученный из Йеля, словно от парня, который ей не так уж и нравился, очевидным образом усилил его привлекательность. Тем не менее она не собиралась сидеть дома и ждать звонка. На этот раз она собиралась перейти к активным действиям — заигрывала с богатым стариком Гарвардом, изысканным Колумбийским, умным Чикаго и надежным Мичиганом, а также поглядывала в сторону непритязательного Бакстер-колледжа. (Если ее не примут в Бакстер на тамошнюю посредственную программу по английскому, невзирая на то что она — дочь бывшего президента, это будет для Мадлен знаком свыше, указывающим, что ей вообще следует забыть об академической карьере.) Но она не ждала места в Бакстере. Она молилась, чтобы ей не пришлось идти в Бакстер. Для этого она снова начала готовиться к общеобразовательному вступительному экзамену, надеясь, что сумеет поднять баллы за математическую и логическую части. Готовясь к экзамену по английской литературе, она восполняла пробелы в своей эрудиции, почитывая «Оксфордский сборник английской поэзии».