Про людей и звеzдей - Ирина Майорова

– А теперь сразу по второй, – освоилась в роли тамады Дуговская. – За то, чтоб мужики для нас с тобой все же нашлись. Только чтоб настоящие, самостоятельные: при мозгах, при хорошем деле, а главное – чтоб без подлости в душе…

Красивые Римкины губы задрожали, но глаза остались сухими. Ткнув своим стаканчиком в Улину посудину и выпив вино, Дуговская вытерла рот тыльной стороной ладони:

– Я знаю, тебе он тоже нравился. Нравился же?

Уля помотала головой.

– Да не ври! Я ж видела… Иль тебе невмоготу было, что он именно меня выбрал? Если б с Дианкой или с Алькой спал, может, и наплевала бы, а? Ладно, не отвечай, и так все понятно. Давай еще выпьем.

– Слушай, а тебе пить-то можно? – испуганно поинтересовалась Уля. – Для почек вредно, наверное…

– Так мы ж с тобой не денатурат хлещем, а хорошее красное вино. Для крови даже полезно.

Чокнулись, выпили. Помолчали.

– Ты знаешь, – нарушила тишину Римма, – он же еще и благодетелем в моих глазах хотел остаться. Сказал, что квартиру – ну которую мы снимали – до конца года оплатил. Мол, видишь, я и о тебе подумал, чтоб было где новую личную жизнь налаживать. Меня это больше всего… Ну, скажи, как он мог? Знал же, что люблю его, что сына ради него забросила… И он меня тоже любил – точно, любил. Я знаю. Мы, бабы, это чувствуем: когда мужику только для траханья нужны, а когда… Ну все, больше про это не будем.

– А что ребенка ждешь, ты ему сказала?

Римма помотала головой:

– А чего бы это изменило? Все, завязываем про это разговаривать! Лучше давай еще по одной.

В бутылке осталось граммов сто пятьдесят. Разлили поровну.

В голове у Ули, и без того не очень хорошо справлявшейся с координацией движений, зашумело. Но не противно, а сладко так, истомно.

– Дуговская, а чего мы с тобой все время лаемся и грыземся, а? – спросила она, пытаясь заглянуть «врагине» в глаза. По причине качки и теплохода, и ставшего непослушным тела это удалось с трудом.

– А хрен его знает. Мне иногда кажется, – Дуговская перешла на шепот, – что Габаритов нас нарочно стравливает.

– А зачем ему это надо?

– Ну как зачем? Во-первых, так он стимулирует в нас эту… как ее? А! Сос-тя-за-тельность. Чтоб, значит, твой и мой отдел все время старались друг друга обставить. Это ж какая польза для газеты!

– А во-вторых? – заплетающимся языком уточнила Уля.

– А во-вторых, если мы между собой собачимся, значит, не сможем против него, Габаритова, объединиться. Он знаешь, как этого боится!

– Чего? – не поняла Асеева.

– Того, что народу его самодурство надоест и он бунт поднимет.

– А-а-а, – понимающе закивала Уля и попыталась проанализировать сказанное Дуговской. Не получилось. Тогда она предложила: – А давай споем? Что-нибудь душевное, чтоб сердце заплакало, а потом легко стало!

– Давай, – мотнула головой Дуговская. – Предлагаю «Лучинушку». Только я слов почти не знаю.

– Зато я помню, – заверила коллегу Асеева. – У меня ее бабушка часто пела. – И затянула:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка-а-а-а шумит,

То мое, мое сердечко сто-о-онет,

Как осенний лист дрожи-и-ит…

Дуговская тихо подвывала, но когда солистка дошла до слов:

Знать, сулил, сулил мне рок

С могило-ой обручиться молодцу —

вдруг зажала рот бывшей «врагини» ладонью:

– Нет, давай что-нибудь другое. Веселое, жизне… жизнеутверждающее.

И, гордая тем, что сумела-таки выговорить трудное слово, запела:

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново…

Уля с энтузиазмом подхватила.

Они сидели на палубе, обнявшись, и их нестройный дуэт был слышен далеко вокруг. Редкие рыбаки поднимали от поплавков глаза и, увидев двух самозабвенно поющих барышень, улыбались.