Картина мира - Кристина Бейкер Кляйн

Когда мне было восемь лет – а детство мое прошло в Бэнгоре, Мэн, – отец подарил мне ксилографию одного местного художника, вдохновленную картиной Эндрю Уайета “Мир Кристины”. Изображение напомнило отцу меня, по его словам, и я поняла, почему: мы с Кристиной тезки, вокруг – тот же мэнский пейзаж, у нас обеих пушистые воздушные волосы. Все детство я выдумывала истории про эту хрупкую девушку в бледно-розовом платье, которая, сидя спиной к зрителю, тянется к побитому погодой серому дому на холме вдали.

С годами я стала считать, что эта картина – тест Роршаха, шарада, трюк фокусника. Как пишет Дэвид Майклз в “Дивное странное. Традиция Уайета” (Wondrous Strange: The Wyeth Tradition): “Приземленный натурализм картин Уайета обманчив. В его работах все – не то, чем кажется”. У картин Эндрю Уайета всегда есть оттенок чуда и таинства: его завораживают теневые стороны человеческого опыта. Проблески этого улавливаешь в вялых, высушенных, словно кости, травах, прописанных в поразительно точных деталях, в развалине дома на холме с загадочной лестницей, ведущей к окну во втором этаже, в одинокой одежке на бельевой веревке, что плывет по ветру, словно привидение. На первый взгляд, худенькая женщина в траве кажется томно расслабленной, но, если присмотреться, возникают причудливые диссонансы. Руки до странного тонки и вывернуты. Возможно, она старше, чем кажется. Она будто замерла начеку, бдит, стремится к дому, но при этом медлит. Боится? Лицо ее отвернуто от наблюдателя, но, похоже, она смотрит на темное окно во втором этаже. Что она видит в его тенях?

Завершив роман “Сиротский поезд” (Orphan Train), я начала искать следующую историю, какая заняла бы целиком и мои мысли, и душу. При поисках сведений для романа я узнала много нового об Америке первой половины ХХ века и подумала, что было бы плодотворно остаться в том же временно́м периоде. Я особенно увлеклась деревенской жизнью: как люди справлялись и какие инструменты эмоций им были нужны, чтобы выживать в трудную пору. Как и в “Сиротском поезде”, мне понравилась мысль взять подлинный исторический эпизод, имеющий некоторую значимость, и, сплавив вымысел и правду, дополнив материал подробностями, высветить не замеченную ранее или малоизвестную историю.

Однажды, через несколько месяцев после выхода “Сиротского поезда”, одна моя подруга-писатель сказала, что видела “Мир Кристины” в Музее современного искусства в Нью-Йорке и вспомнила обо мне. Я тут же поняла, что обрела тему.

На два последних года я погрузилась в мир Кристины. Часами просиживала напротив подлинника этой картины в Музее современного искусства в Нью-Йорке, вслушивалась в восторженные, встревоженные, заинтересованные, пренебрежительные, пылкие комментарии проходивших мимо людей со всего света. (Мой любимый – от одной датчанки: “Она такая… жуткая”.) Изучала работы всех троих знаменитых Уайетов-художников – Ньюэлла Конверза, его сына Эндрю и сына Эндрю Джейми, – чтобы уловить богатство и сложность их семейного наследия. В Мэне я пристально исследовала музей Фарнзуорт в Рокленде, где под работы Уайета выделено целое здание, и имение “Мир Кристины” в Кушинге – старую приморскую ферму, которая ныне часть экспозиционного пространства Фарнзуорта. Я беседовала с историками искусства и американскими историками – и мне посчастливилось познакомиться с несколькими экскурсоводами по дому Олсонов, они слали мне статьи и письма, какие я бы самостоятельно никогда не обнаружила. Я читала биографии, автобиографии, некрологи, журналы и газеты, истории искусства, книги по искусству, критику. Прочла больше, чем хотела бы, о судилище над ведьмами в Сэлеме – оно играет роль в истории семьи Кристины. (Ох как интересно!) Я собирала открытки и даже купила сувенирный плакат “Мир Кристины” – себе на стенку.

И вот что я обнаружила. Кристина Олсон – наследница, по одной стороне родни, верховного судьи в деле сэлемских ведьм, а по другой происходит из бедной шведской семьи торфорезов: для образцового символа Америки родословная исключительно подходящая. На картине Уайета Кристина решительна – и страждет, вынослива – и уязвима, у всех на виду – и таинственна. Одинокая в море сухой травы, она – архетип личности среди природы, полностью присутствует в моменте, но при этом – мучительно напоминает о безбрежности времени. Как пишет куратор Музея современного искусства Лора Хоптмен в книге “Уайет. Мир Кристины” (Wyeth: Christina’s World), “эта картина – в первую очередь психологический пейзаж, нежели портрет, описание состояния ума, нежели места”.