Над пропастью жизнь ярче - Анна и Сергей Литвиновы

Видеть его – будто всходить на плаху. Людмила Аркадьевна делала это каждый день.

Менялись времена года, декорации и настроение сына. Неизменным оставалось одно: он умирал.

Пока были деньги и силы бороться, они испробовали все. Клиника в Мюнхене, гений-профессор в Израиле, китайцы с иголками, экспериментальные вакцины, стволовые клетки.

Год назад стало ясно: болезнь Виктора непобедима. Медики способны исправлять мелочи, но вернуть его к нормальной жизни не в силах. Можно худо-бедно жить месяц, даже два. А потом неизбежно последует обострение. Каждый раз – все более жесткое.

Матери сдаются последними, и Людмила Аркадьевна продолжала читать литературу, искать врачей, хотя бы вселять в сына надежду.

Но он бороться устал. Махнул на себя рукой. Начал пить. Закурил. Забросил дыхательную гимнастику и прогулки.

Иногда, навещая его, Людмила Аркадьевна заставала в квартире непотребный, с бабами вокзального вида, разгуляй. Но чаще Виктор, над дешевым коньяком, угасал один. И она готова была сердце свое отдать, лишь бы не видеть черную безнадегу в его глазах.

Многие его дружки – а за годы скитаний товарищей по несчастью завелось немало – давно перестали лечиться. И Виктора подбивали: «Чего зря печенку травить? Все равно конец один».

Сын тоже порывался, убеждал мать: он неизлечим, врачи сами признали.

Но она пока стояла на своем.

Всегда могла на Виктора влиять. Заставляла и сейчас глотать таблетки. Если совсем становилось худо, отвозила в больничку.

Когда предложили операцию, уговаривала, чтоб соглашался.

Думала, придется убеждать, спорить, но сын лишь вздохнул:

– Черт с тобой. Может, хоть на операционном столе сдохну.

Все его приятели давно подхватили сопутствующие болезни, под названием «инфекции-оппортунисты», то есть как бы воспользовавшиеся ситуацией, что сложилась в организме.

Виктору повезло меньше всех. Кому-то достался герпес, цитомегаловирус или пневмония. А ему – туберкулез.

В столетии двадцатом, при социализме, во фтизиатрии работали лучшие умы, а на лечение и профилактику выделялись огромные средства.

Нынче же некогда интеллигентная чахотка прочно стала уделом зэков, иммигрантов, бомжей. Редкие обычные пациенты, попадавшие в молох, поначалу пытались искать отдельные палаты, сервис и заботливых докторов. Но быстро понимали тщету своих усилий. Привыкали к блеклым от постоянных дезинфекций казенным пижамам со штемпелями и ужасно удивлялись, если неопытный еще практикант обращался к ним на «вы».

В туберкулезе – Людмила Аркадьевна успела усвоить – все грубо, просто. И похоже на тюрьму. Особенно если болезнь осложнена другой, куда более серьезной инфекцией…

Больницу, где лежал ее сын, возвели больше сотни лет назад. Корпуса темно-красного, изъеденного временем кирпича. Вокруг чахлые (чахоточные?) тополя. Четырехметровый, с пиками, забор. КПП. Вход строго по спискам. Выйти, если вдруг забыл паспорт, еще сложнее.

Но больше всего женщину убивал запах немытых тел и волос, невкусной еды. И еще хлорка: с нею пять раз в день мыли полы, щедро сыпали в туалетах.

После операции сын лежал с закрытыми глазами. Иссиня-бледный, какой-то изломанный. Одна рука комкает простыню, вторая бессильно свисает к полу. Над ключицей трубочка дренажа. Еще одна выглядывает из-под рубашки, тянется на пол, к устрашающему прибору. «Медицинский отсасыватель», – успела прочесть Людмила Аркадьевна на корпусе.

На соседней койке истощенный дядька пялится в потолок. Увидел ее, оживился:

– Мать, курево есть?

Она давно перестала обучать подобных правилам хорошего тона. Молча протянула мужику сигарету. Одну. Если дашь пачку – всю и заберет.

Тот закряхтел, начал подниматься с кровати. Из-под рубахи – тоже трубка, только прицеплена не к устройству, а к обычной двухлитровой банке. Внутри желто-розоватая жижа.

Перехватил ее взгляд, хихикнул:

– Все мое ношу с собой.

Виктор заворочался на постели. Застонал, не открывая глаз. Губы обметаны, небритые щеки ввалились.

А ей вдруг вспомнилось: сын в первом классе, и она отпросилась с работы. Пришла – вместо няни – сама забрать его после четвертого урока. Как он обрадовался! Как бросился ей навстречу! Мчался, самозабвенно, расталкивая других первоклашек. Добежал, обнял, прижался крепко-крепко. Руки пахнут чернилами, волосы золотятся на солнце. Лицо гордое: «Мам, я сегодня две «звездочки» получил!»

Думала, дурочка: пробегут года и уже он ее будет забирать – из уютного особнячка, вывозить на прогулку. Сладко так мечталось: чтоб Виктор в хорошем костюме, на дорогой машине, а она рядом с ним, ухоженная, беззаботная, в западном стиле старушка.

Не получилось.

Скрипнула дверь, потянуло куревом.

Антитабачные законы в туберкулезной больнице не писаны. Пациенты смолят в туалете. Людмила Аркадьевна однажды спросила у медсестры: «Пожарные вас не штрафуют?»

– Да все время, – отмахнулась та, – но что поделаешь? Не на улицу же послеоперационных гонять?