Уходили из дома. Дневник хиппи - Геннадий Авраменко

Хук — Валера отлетает.

Второй тем временем, тоже поднявшись, достал ножик и неуверенно двинулся ко мне.

Ситуация дурацкая, что делать дальше — непонятно. Нож я отнял без труда, просто вкатил правой ему в нос, выхватил из обмякших рук. Держу, как быть — не знаю. Валера орет; третий, трусишка, в бой не рвется; второй хлопает глазами.

Тут ножик достал и Валера. Длинный, неприятный. Признаться, раньше с ножами я дела никогда не имел, мне проще без оружия, но сейчас ситуация сложилась странная — и он, и я с ножом, лицом, так сказать, к лицу.

— Брось, идиот, — пропыхтел я.

— Убью, сука, убью! — орет он.

Дальше смутно как-то, нечетко. Он выкинул вперед руку с ножом, как со шпагой, я отбил левой и инстинктивно чиркнул ножом ему по корпусу.

Валера взвыл. Нож его приятеля, к несчастью, оказался острым, распоротая майка набухла кровью.

Гопник не упал, а, вереща, застыл, глядя на пузо. Я схватил свои пожитки, бросил в воду нож и, пятясь назад, пробурчал:

— Это самооборона, нечего лезть было. Не надо сюда больше ходить.

И побежал.

Лицо ныло от удара, а в голове билась одна только мысль: я его убил. Я убил этого кретина, нет, я убил какого-никакого, но человека! Что, если я чиркнул ножом сильно, а не так, как хотел, — слегка, чтобы напугать?! Да и вообще, ничего я не хотел, я помыться пришел!

Перед глазами явственно возникла картина: крестьянин валяется у родника с выпавшими сизыми кишками.

Прибежав в Рингушник, я мигом собрал вещи и приготовился к мгновенному исчезновению. Костик еще утром поскакал в Мустанговую грузиться Кастанедой, так что в гроте была тишина и пустота. Снова возникли картины моего незавидного будущего: камера, криминальные авторитеты, каторжные работы, какие-то бредовые колодки на ногах и я в Сибири...

Не выдержав одиночества, я пополз наверх.

Тут же, прямо на подъеме, наткнулся на Наташку Сладкоежку.

— О, Ринго, ты куда? Я к тебе.

— Пойду пройдусь.

— Что-то ты помятый какой... — озадачилась Наташка. — А что такое «А-ди-дас»?

— Спортивная одежда, что, — огрызнулся я.

— А, — хохотнула Наташка. — Ну ладно. В гроте есть кто? Я у тебя чаю попью?

На Кухне сидел Митя.

— Адидас, — сказал он, едва увидев меня. — Круто.

Я присел на камень и медленно принялся крутить сигарету.

— Это ты к чему сказал? — поинтересовался я спустя пару минут.

— Да так... — отмахнулся Митя, занятый приготовлением чая.

На запах чая, не иначе, появились Шинель и Вика.

— Добрый день! — жизнерадостно ворвались они в тишину Кухни.

Присели у костра, посмотрели на меня. Одновременно, как щенята, наклонили головы и медленно сказали:

— А-ди-дас.

Уже понимая, что почему-то являюсь источником названия спортивной фирмы, я осмотрел свою одежду и потребовал зеркало. Нашлось у Вики в рюкзачке.

На левой половине моей подпухшей физиономии красовался привет от гопоты из Залесного — достаточно четкая надпись «Adidas».

На хохот сбежался народ. Обижаться не на кого, пришлось и мне смеяться над собой, действительно же смешно.

Рассказывая про утренний инцидент, я не утаил ничего. Хиппи воодушевились, хлопали по плечу и подбадривали, обещали, если что, выступить свидетелями, божились, что в крайнем случае будут носить мне на зону апельсины.

Смешно и страшно одновременно. Но уже вечер — ни гопников, ни ментов не видно. Все говорят, что если бы он умер, то сейчас бы мы все лежали мордой в пол. Может, и вправду все обошлось?

У нас здесь официальные новости первыми узнают археологи, поэтому, взяв несколько человек для поддержки, я отправился к ним на поляну. Но все было спокойно. Ни сплетен, ни новостей гробокопатели нам не выдали, хотя утренняя стычка прошла у них буквально под носом. Мирно поболтали, археологи подкинули нам три пачки киселя, но немного и разочаровали, что завтра они не уезжают.

Успокоившиеся, мы вернулись на Кухню и до трех ночи сидели у костра, пели, пили кисель, кушали манную кашу.

Наташка осталась у меня.