Рукопись, найденная в чемодане - Марк Хелприн

В этом документе я говорил с Констанцией. Много говорил. И не стеснялся упоминать о предмете, ставшем причиной крушения нашего счастья. Не стеснялся высказывать осуждение. Не стеснялся излагать предостерегающую историю, проиллюстрированную моей собственной смертью. «Я умер, потому что ты позволила своему женскому сердцу привязаться к неодушевленному предмету. Я умер, потому что ты была одержима бронзовой горгульей, нависающей над десертным столом. Я умер, потому что ты позволила своей прекрасной душе увлечься кофейным зернышком, – писал я. – Прощай».

Потом я отправился к доктору. Мой личный врач был в Хэмпс-тоне, поэтому я попросил консьержа найти лучшего терапевта, остававшегося на Манхэттене. Им оказался доктор Ксавьер Граффи из Нью-Йоркского госпиталя. Я сразу понял, что он должен быть хорош, поскольку брал за свои услуги по адвокатским расценкам.

– Доктор Граффи, – сказал я, – я намереваюсь выпить чашку кофе.

– Прошу прощения? – сказал доктор Граффи.

– Что бы вы мне рекомендовали для профилактики и восстановления?

– На что вы жалуетесь?

– Что вы сказали? – спросил я, плохо его расслышав и оттопыривая ладонью правое ухо, как ветеран Антиетама.

– Какое у вас заболевание? – прокричал он.

– Я совершенно здоров.

– Тогда что вы имеете в виду?

– Я намереваюсь выпить чашку кофе.

– Ох, – сказал он, подумав, что с его стороны было, возможно, невежливо не предложить мне кофе. – Не желаете ли кофе?

– Нет, – сказал я, мотая головой и глядя на небо через фермы моста 59-й улицы.

Последовало долгое молчание.

– Итак, что я могу для вас сделать? – сказал он наконец с надеждой в голосе.

– Помогите мне, – сказал я.

– Конечно, конечно. Расскажите только, в чем дело.

– Я намереваюсь выпить чашку кофе.

– Немедленно велю принести.

– Не сейчас! – сказал я.

– Хорошо. Как только вам будет угодно.

Он был вежлив и озадачен.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил он.

– Вполне, – сказал я. – Для человека моего возраста я и силен и ловок, если можно говорить так о самом себе. Я служил в ВВС. Летал на «Р-пятьдесят один» и дал себе обет не терять формы так долго, как только смогу.

– Тогда что же у вас болит?

– Ничего. Я в отличном состоянии.

– А, понял, – сказал доктор. – Вы нуждаетесь в некоторых советах относительно профилактики.

– Профилактики и восстановления.

Он запрокинул голову, как сова, а потом и замигал, как сова.

– Я намереваюсь выпить чашку кофе, – сказал я.

– Сейчас? – спросил он.

– Нет, позже.

– Чудесно. Когда вам будет угодно. Или, может быть, вы предпочтете чай?

– Нет.

– Что ж, тогда будет кофе.

– Да.

– Его принесут, как только вам будет угодно.

– Сюда, вы имеете в виду? – спросил я.

– Моя секретарша готовит отличный кофе.

– Прямо сейчас, вы имеете в виду?

– Если пожелаете.

– У вас имеется соответствующее оборудование? – осведомился я.

– У меня есть «Мелитта».

– Что это такое?

– Фильтрующий аппарат.

– Да, и потребуется еще промывание желудка, атропин, профилактика тиреотоксикоза, клизмы с морской солью, средства для удаления пятен, мятные таблетки и зубная щетка.

– Я вас совершенно не понимаю, – сказал он. – Совершенно.

– Понимаете, – сказал я ему. – Я пришел к вам, потому что вы доктор.

– Да, я доктор…

– Мне нужен ваш совет относительно профилактики и восстановления.

– Прекрасно, – сказал он. – Скажите мне о вашей болезни, недуге, травме, врожденном пороке, и я рекомендую вам меры предосторожности, способы стабилизации и тому подобное.

– Я, – сказал я, касаясь своей груди указательным пальцем левой руки. – Намереваюсь, – сказал я.

– Что?

– Выпить, – сказал я, изображая, что вливаю себе в глотку струю из бурдюка, которого, похоже, он никогда не видел. – Кофе. – В этом месте я изобразил гончара за его кругом.

– Джина, – сказал он, нажав кнопку, – принеси, пожалуйста, кофе, и побыстрее.

– Нет! – крикнул я. – Не приносите никакого кофе!

– Доктор Граффи? – зашуршало в микрофоне. – Так принести вам кофе?

– Нет, – сказал доктор Граффи. – Отставить.

Он отпустил бакелитовую кнопку.

– Все равно я никогда не хотел быть врачом, – сказал он. – Я хотел быть берейтором. Кто знает? Может быть, в другой раз повезет.

От него я не сумел получить хоть какого-либо медицинского совета, так что вынужден был совершить это деяние, полагаясь лишь на себя самого. Дома найти уединения я не мог. У нас было только три кухни, и Констанция или кто-нибудь из слуг могли случайно зайти в любую из них, нарушив мою затею. Можете себе вообразить, что уборщица или садовник оказываются у меня перед глазами, когда я подношу к губам зловонную чашку? Несмотря на данные им указания не готовить, не пить, не хранить, не приносить кофе и не говорить о нем ни в доме, ни в прилегающей к нему территории, они, вероятно, предавались этому распутству два-три раза в день – в своих обиталищах, на глазах у собственных детей – и даже не заметили бы, что такого необычного я собираюсь совершить. Может, именно в тот момент, когда я достигну середины своего каната над Ниагарой, они начнут какую-нибудь бессмысленную болтовню или, еще хуже, выдадут какую-нибудь из этих сатанинских фраз, типа «О, пьете свой кофе? На здоровье!», которые кишат в сердцах одержимых, как извивающиеся черви. «Мой кофе», надо же!

Я думал было запереться, но что, если в тот самый момент, когда вся моя жизнь вот-вот должна будет готова перейти через Великий Водораздел, Мейзи потребуется достать из холодильника свой сэндвич с яйцом и салатом и дверь в кухню задребезжит?

Констанция занималась кислородным уходом за своими волосами, и в доме стоял свежий и сладкий запах. Арап Лоуренс – не Т. Э. Лоуренс, а ее парикмахер – сказал ей, что волосам, чтобы стать по-настоящему красивыми, требуется кислород и низкая температура. Не жалея затрат, Констанция велела, чтобы на заднем дворе, куда сносили кухонный мусор, соорудили некую установку размером с крытый товарный вагон. От этого химического завода тянулся длинный шланг, увенчанный чем-то весьма и весьма похожим на то, что много позже стало нам известно как шлем астронавта. Надев этот шлем на голову и нажав на зеленую кнопку на штуковине, похожей на пульт управления тельфером, Констанция обеспечивала своим волосам приток охлажденного кислорода, подаваемого под высоким давлением.