Перемена климата - Хилари Мантел

Полковник устало усмехнулся.

— От вас самой.

— Вы не выдвинули никаких обвинений. Мне почему-то кажется, что никаких обвинений и не будет. Почему вы меня не отпускаете?

— Боюсь, на данный момент у меня нет такой возможности.

— Почему?

Продолжай задавать вопросы, не останавливайся; глядишь, хоть на один ответ да получишь.

— Я не располагаю соответствующими полномочиями, миссис Элдред.

— Неужели, полковник? Ждете, пока с вами заговорит ваш Бог?

— Нет. — Полковник позволил себе подобие улыбки. — Жду телефонного звонка из Претории. На большее не претендую.

— И когда вам должны позвонить?

Полковник поерзал на стуле, затушил сигарету в пепельнице.

— Не знаю, миссис Элдред. Я научился терпению. Могу вам посоветовать то же самое.

Анна посмотрела ему в лицо.

— Знаете, полковник, не исключено, что мы с вами оба состаримся в этих стенах.

Вечером, совершенно неожиданно, принесли бак с горячей водой и чистое и сухое полотенце. До этого мгновения Анне разрешали умываться всего лишь раз в сутки. Еще принесли фрукты и плитку шоколада.

— Не ешьте все сразу, иначе можете отравиться, — сквозь зубы посоветовала надзирательница. По ее лицу было видно, что она не одобряет особого отношения начальства к этой заключенной.

Анна развернула обертку, вдохнула аромат шоколадки, этот насыщенный запах дешевой сладости: сахар, масло… Она презирала себя. Полковник видит ее насквозь, думала она, знает, что она слаба. Сладость скользнула по ее языку, проникая в кровоток. Сердце забилось чаще. Она села на койку, подобрала ноги. «Я всегда буду ненавидеть себя, — подумала Анна, — никогда не прощу себя за эту уступку, буду терзаться муками совести, пока живу». Она провела языком по зубам, как бы собирая остатки вкуса, точно кошка, облизывающая усы. Замерила пульс, прижав большой палец к нежной коже запястья. Частота пульса ее встревожила. Зато она жива, сказала она себе.

Хотя, возможно, это всего лишь уловка. Завтра, того и гляди, снова принесут кашу, ложку с засохшими следами чужой пищи и ведро для аборигенов. Вынести подобное унижение повторно будет непросто.

На следующий день сообщили, что к ней пришел посетитель.

— Черномазая, — пояснила надзирательница, брезгливо скривившись. — Полковник разрешил.

Люси Мойо дожидалась в том самом помещении, где у Анны брали отпечатки пальцев. Сумочка покоилась на ее могучих коленках. В тюрьму Люси пришла в одном из своих привычных нарядов — платье оттенка спелой сливы и розовая шляпка в тон. Носовой платок, аккуратно сложенный, был засунут под ремешок наручных часов. Пахло от Люси ландышами.

Анна бросилась к гостье, раскрывая объятия, однако Люси взяла ее за плечи железной хваткой и отодвинула от себя.

— Держитесь, держитесь, миссис Элдред, — горячо прошептала она. — Не позволяйте этим людям видеть, как вы плачете.

По щекам Анны потекли слезы. Люси отпустила ее плечи, извлекла свой носовой платок из-под ремешка. Одной рукой снова взяла Анну за плечо, а другой принялась вытирать ей лицо платком, словно утешала маленькую девочку — или отмывала неряху, что ухитрилась испачкать лицо в пыли. Слезы текли не переставая, и Люси вытирала их и вытирала, не прекращая говорить тем же самым тоном, строго, наставительно и деловито, как если бы догадывалась, что сочувствие и участие сломят дух Анны.

— Миссис Элдред, послушайте. Все сделано, не беспокойтесь, всем, кому нужно, уже сообщили. Мы телеграфировали в Лондон, отец Альфред позаботился; этот человек далеко не такой глупец, каким порою выставляет себя. Комиссар^[34] обещал прислать кого-нибудь из Кейптауна. Все молятся за вас, миссис Элдред. Слышите, что я говорю?

— Да, да, Люси, слышу. Вы не видели моего мужа? От него есть хоть какие-то новости?

— Его видел отец Альфред. Он здоров и в хорошем настроении; велел нам не тревожиться. В миссии тоже все здоровы, никто не бездельничает, счета за месяц закрыты, жалованье выплачено. Не волнуйтесь, у нас все в порядке.

— Пять минут, — объявила надзирательница, на лице которой застыла гримаса отвращения. Вытянула руку, показала на часы, будто думала, что Люси не понимает английского.

Люси окинула женщину суровым взором.

— Вы же христианка, — укорила она, выпуская плечо Анны, и та оперлась о стол, испугавшись, что подломятся ставшие вдруг ватными ноги. Люси раскрыла сумочку. — Они сказали, что разрешат одну книжку, не больше. Я принесла вам вот это. Знаю, книжка вам особенно дорога, раз вы привезли ее из своего дома в Англии. И я запомнила, как вы однажды сказали, что эту книгу вам подарила мама.

Люси вложила в вялую ладонь Анны экземпляр «Выжженного солнцем вельда». Расцеловала заключенную в обе щеки, стряхнула со своего плеча руку надзирательницы и величаво выплыла из помещения; сумочка болталась у нее на запястье. Остался лишь густой аромат ландышей.

Вернувшись в камеру, Анна уселась на койку с книгой на коленях. Словно наяву услышала голос матери: «Анна, это книжка из целой серии «Окно в мир». Перелистала страницы. «Нет плода более освежающего, чем пау-пау, или папайя, с его золотистой мякотью… Туземцы обычно выказывают почтение предкам… Сегодня те, кто разводит страусов, с тоской вспоминают те дни, когда мода благоприятствовала их занятию». Закрыла книгу, уставилась на лилово-синие горы на обложке. Небесные крыжи, подумалось ей. А в углах камеры уже вновь сгущались ночные тени.

Появление Люси Анна восприняла как доброе предвестье, как знак скорого освобождения. «Не питай иллюзий, подруга», — убеждала она себя, но все равно разволновалась настолько, что едва сомкнула глаза.

Утром она даже не попыталась ничего съесть. Теплая, застоялая вода в металлическом кувшине вызывала отвращение, но она влила эту воду в себя — запрокинула голову, сделала над собой усилие, проглотила. Ее постоянно мучила жажда, а нервы были напряжены до предела, и оттого Анну снова начала бить дрожь.

Хотелось отрешиться от собственных неспокойных мыслей, от этой жестокой одержимости размышлениями о свободе. Она внезапно сообразила, что еще ни разу, очутившись в тюрьме, не молилась. Ей попросту не приходило в голову воззвать к Господу. В шестое утро своего заключения она заглянула себе в сердце — и обнаружила пустоту там, где полагалось быть вере.

В десять дверь камеры отворилась и вошел полковник.

— Как себя чувствуете сегодня, миссис Элдред?

— Хочу вымыться в ванне, — ответила она без раздумий. — Хочу узнать, что с моим мужем. Хочу, чтобы вы меня отпустили.