Прощеное воскресенье - Вацлав Михальский

Он хотел расплатиться, но Мария первой сунула продавцу деньги, а повернувшись к Павлу, сказала по-русски:

— Разреши, это будет мой подарок. Носи на здоровье!

Запаковывая в коробку американские ботинки Павла, пожилой продавец торжественно поднял над головой указательный палец и с акцентом произнес по-французски:

— У вашей жены прекрасный вкус. Эти ботинки сшил сам сеньор Франческо! — Кто такой Франческо, продавец не пояснил, видимо, с его точки зрения любой в подлунном мире должен был знать сапожника Франческо.

При слове «жена» сердце Марии предательски дрогнуло. «Твоими бы устами да мед пить!» — с благодарностью подумала она о худеньком, седеньком итальянце с блестящими черными глазами.

Через Итальянские ворота (Ported’Italie) они выехали из Парижа. Дорога была хорошо знакома Марии еще с тех незапамятных времен, когда она гоняла в отстойники Марселя автомобили завода «Рено». Конечно, пирамидальные тополя слева по ходу машины сильно вытянулись, а в остальном дорога мало чем изменилась. Асфальтовое покрытие пестрило мелкими трещинками, но ни ям, ни выбоин на трассе не встречалось, и это позволяло гнать с ветерком.

— Ты любишь скорость? — спросил Павел.

— Обожаю!

Некоторое время ехали молча.

— А у меня скоро правнуки будут. Одной внучке семнадцать, другой восемнадцать, обе успели замуж выскочить и вот-вот родят. А то бы я мог задержаться.

— Ты что, дедуля! — принужденно улыбнулась Мария. — Зачем тебе задерживаться? До парохода еще целая неделя. Доедем в срок, не сомневайся.

— В тебе я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в себе.

— Это еще почему? — заметно прибавляя скорость, лукаво спросила Мария.

— Тебе, Маруся, сказать честно?

— По мере возможности.

— Тогда не скажу, сама догадайся.

— Имеешь в виду, что я тебе надоела?

— Не то слово. Осточертела хуже горькой редьки. Поэтому смотрю на дорогу и думаю: хорошо бы мне ехать с тобою вечно.

— Это признание в любви?

— Может быть. Не помню, как это делается.

— Я напомню, — Мария плавно сбросила скорость, приостановила машину, и они стали целоваться, как юные.

Часа через два вдали показался какой-то городок.

— Город Труа, провинция Шампань, — сказала Мария, знавшая эту дорогу, как свои пять пальцев. — Здесь отлично готовят ягненка на вертеле.

— Неужели мы способны его съесть, Маруся?

— Запросто! — отвечала Мария. — Я голодная — жуть!

— Ну что ж, я поддержу тебя, — улыбнулся Павел. — Разврат должен быть полноценным! Кстати, этот Труа не тот ли самый Труа, где разбили Аттилу?

— Тот. Здесь каждая собака об этом знает. Где-то поблизости в Каталаунских полях гунны потерпели первое поражение в Европе. Остановиться?

Павел утвердительно кивнул.

Они вышли из машины присмотреться к полям, на которых забуксовал Аттила. Поля были как поля, ничего примечательного, пожухшие поля первоначальной осени, теряющиеся из виду за легкой дымкой у горизонта.

— И ты можешь вообразить, что вот здесь десятки тысяч людей, обезумевших от страха, ненависти и боли, убивали друг друга в рукопашной? — спросил Павел.

— Честно? Не могу, — отвечала Мария. — В беспамятстве жизни наше счастье.

— А ты у меня мыслитель! — благожелательно усмехнулся Павел. — Увы, все так. — Он привлек Марию к себе, и они замерли в объятьях среди Каталаунских полей в виду старинного городка Труа, что в ста шестидесяти километрах к югу от Парижа по дороге в Марсель.