Орлы и ангелы - Юли Цее

Судя по всему, убить человека — дело весьма затяжное, если все время и в самых абсурдных уголках наталкиваешься на его следы. Но я доведу эту задачу до логического завершения и сделаю тем самым доброе дело всему человечеству.

Внезапно наушники взрываются музыкой, я выдергиваю из щели между ними нос и открываю глаза. Клара бросает на меня укоряющие взгляды, пальчик ее лежит на регуляторе громкости моего мучителя. Слышно, как хорош стереоэффект, мне кажется, будто в руках у меня целый концертный зал. Еще одна порция знакомого запаха — и я отдаю наушники Кларе, good-bye stranger, думаю я, два года назад у меня не нашлось времени с тобой распроститься. Надушенные волосы Клары позаботятся о выведении запаха. Начиная с данной минуты, никаких воскресений из мертвых!

Она сразу же надевает наушники, прилаживая их дужку не на темени, а на затылке. Начинает кивать в такт музыке так лихо, словно голова у нее держится на тонкой ниточке. Наушники идут ей, в них она более самодостаточна и к тому же почти счастлива. Теперь я понимаю, для чего ей весь этот хлам — отливающий матовым серебром металл, кнопки, регуляторы, километры черного кабеля, гладкого или вьющегося спиралью, — чтобы в него закутаться. Наверное, в этот миг ей кажется, будто она сидит у себя в стеклянной кабине, а ночной город вокруг нее — одна гигантская сеть, завязанная на узелки радиоприемников, и изо всех струится одна и та же музыка. Музыка Клары, ею самою выбранная и поставленная, та самая, которой она дает себя сейчас убаюкать, столько-то bpm.

Однако стоит жара. И если она и дальше повертит головой так и этак, то заполучит мигрень, страшную, как дисковая пила, и ее будет рвать, а уж подтирать за нею я не намерен. Если в желудке у нее вообще хоть что-нибудь есть.

Во второй половине дня обнаруживаю ее во дворе: лежит под палящим солнцем. Хватаю ее за плечи и оттаскиваю в тенек, к стене дома. Глаза у нее полуоткрыты, однако реакция практически отсутствует. Под завесами ресниц в обоих зрачках у нее отражается в миниатюре мое лицо, немного искаженное этими выпуклыми зеркалами: нос слишком велик, щетина на подбородке, как пятно грязи. Зато, отражаясь не в обычных зеркалах, а в глазах у Клары, не испытываешь всегдашнего неприятного чувство, будто и на тебя самого в упор смотрят из глубины.

Макс, говорит она почти беззвучно, мне нехорошо.

Это видно, говорю. Это из-за жары.

Да нет, ты не понимаешь, говорит она. У меня такое ощущение, будто я умираю.

Чтобы расслышать, мне приходится поднести здоровое ухо прямо к ее губам. При этом ноздри мне забивает запах ее дыхания: так пахнет вода в вазе, из которой только что выбросили цветы, простоявшие в ней три недели. Но почему-то мне нравится видеть ее в таком состоянии, я чувствую себя таким сильным, каким не помню себя уже давно.

Твоя солидарность со мной, говорю, представляется мне все же несколько преувеличенной.

Шутку она не понимает, а может, та просто не получилась. Встаю, чтобы достать кокаин. Кончиками пальцев беру совершенно детскую порцию, другой рукой открываю ей рот и засыпаю щепотку, как будто подсаливаю суп. Она не противится, только язык ее пятится и съеживается, как не защищенная раковиной улитка, в которую тычут спичкой. Неподалеку стоит стакан, я наполняю его водой из миски Жака Ширака и осторожно выливаю ей в рот, вздергиваю ей подбородок, зажимаю рот, двигаю ее челюстью, пока не убеждаюсь, что она проглотила.

Умница, говорю, это лекарство.

Затем сажусь на корточки, закуриваю и жду. Через две минуты Клара начинает улыбаться. Через пять минут нахлобучиваю ей на голову наушники и включаю музыку. Улыбка становится ярче, затем Клара принимает сидячее положение.

Недавно я обнаружил, что, раздевшись до трусов, можно бочком подлечь под водопроводный кран на замшелую землю, и вода побежит тебе по животу и ногам. Это почти приятно. Через четыре-пять минут становится безразлично, ледяная бежит вода или обжигающе горячая; если не двигаться, чувствуешь только, что температура на пике, остальное не важно. Через десять минут начинает болеть голова. Когда распрямляешься, испытываешь трудности с кровообращением.

Минут через двадцать мы уже на пути в город. Музыка заставила Клару мобилизовать последние энергетические резервы, так присыпают солью снулую рыбу. Но надолго ее не хватит.

Клара, спрашиваю, какого черта нас снова понесло в город.

Как всегда, шепчет она в ответ, мне надо заставить тебя разговориться.

На каждом шагу диктофон шлепает меня по бедру, наверняка набьет большой синяк. Время от времени я перевешиваю его, соблюдая симметричное распределение боли, так что синяк будет и на другом бедре. Почти не видно машин, кроме карет «скорой помощи», вагоны трамваев переполнены пассажирами, тела которых сливаются в сплошную черную массу. Возможно, все они уже задохнулись и ездят этакими эскадронами смерти с одной конечной остановки на другую. Мы идем пешком, пес держится сзади, плетется понурясь, собственная голова стала для него тяжела.

Под навесом какой-то гостиницы Клара останавливается передохнуть. Она стоит вобрав голову в плечи. А я треплю ее по ушам.

Тебе не кажется, тихим голосом спрашиваю я, что от Шерши хорошо пахло?

Не дает ответа. Вроде давится, или ее душит.

У ближайшего телефона-автомата приваливаю ее к стенке и вызываю такси.

Это там, говорю, напротив.

Выходя из машины, Клара спотыкается о поребрик, и мне приходится схватить ее за руку, хотя прикосновение и невыносимо. Наши тела раскалены, будто в воздухе, прожаривая нас до самого нутра, работают микроволновки.

Который дом, спрашивает она.

Держится обеими руками за живот, может, чтобы кишки не вывалились наружу или что там у нее прячется. Стоит настолько скорчившись, что ей приходится наклонить голову и скосить глаза, чтобы посмотреть через дорогу.

Угловой дом, говорю, квартира была на самом верху, на шестом этаже.

Красивый район, говорит она сквозь стиснутые зубы.

Второй округ как-никак, отвечаю.

Потом помогаю ей присесть на крыльце дома, перед которым мы стоим.

Дорогая, говорю, умереть тебе не судьба. Сейчас я тебе буду рассказывать, а ведь сама знаешь: слушаешь — значит, существуешь.

Прошу тебя, шепчет, выпускай дым в другую сторону.

Пес забирается, насколько это возможно, в тенек. Я сажусь повыше, чтобы ногой придерживать тело Клары, не то завалится набок. На улице неестественно тихо, и щелчок включаемого диктофона гремит, как выстрел.

С тех пор как я впервые попал в эту квартиру, там кое-что изменилось, и переменами я гордился. Вблизи от входной двери я вбил гвоздь, на который можно было повесить пиджак, если уж я сюда приходил. На кухне появились электрочайник и пара чашек на крышке холодильника. С уличной распродажи на блошином рынке я приволок коробку книг, пахнущих подвальной сыростью и ни по какому принципу не подобранных. Но это не имело значения: я уже обнаружил, что Джесси порой успокаивалась, если я читал ей вслух, и было совершенно безразлично, что именно. Важно было только, чтобы я не отклонялся от напечатанного текста ни на йоту, и это она педантично контролировала, постоянно вытягивая шею и водя глазами по строчкам. Абсолютно точное соответствие между напечатанным и произнесенным словом придавало ей вроде бы какую-то опору, тогда как все остальное вокруг нее — предметы обстановки, я, пол и потолок, части ее собственного тела, книга сама по себе и произносимые слова как таковые — меняло агрегатное состояние с твердого на жидкое, а затем на газообразное, оставляя ее измученное и исхлестанное самосознание наедине с собой. Картонка с книгами в комнате № 3 стояла наподобие домашней аптечки, снадобья из которой могут порой унять боль, но не способны ее исцелить.