Дом образцового содержания - Григорий Ряжский

Теперь, когда не стало в доме Сары, но оставались те же взрослые мужики, сын и внук, основная забота о родных естественным образом перетекла на ее плечи. В какой-то момент подумала, может, совсем пора отменить шитье, но быстро сообразила, что одной лишь пенсии и институтской зарплаты Бориса едва хватит для приличной жизни всем домашним, тем более что возраст Вилькин быстро переходит из мальчукового в юношеский, а это, как выясняется, требует серьезной бабушкиной ответственности перед единственным внуком. Снова, проходя как-то мимо лестницы в квартирную глубину, скользнула глазом по одному из двух Юонов, по широченной его акварельной панораме Москвы начала века, и на всякий случай подумала… Но тут же выругала себя за проявленное малодушие и даже нехорошее слово в свой адрес позволила, мысленно, конечно, но все ж. Пыль смахнула только с черной рамы и дальше без задержки пошла, не оглядываясь.

Другой раз подумала, что, может, снова попробовать в дом кого-то взять, но поняла, что теперь такое вряд ли уже получится: не свыкнется после Сары, наверное, уже с другой женщиной, не сможет так же по-родному в дом ее принять: и времена другие, и сердце человеческое не бесконечно, и деньги уже не те.

А работы домашней меньше не стало. Ну сами посудите: нельзя ж к столу – и без твердо накрахмаленной салфетки. Или с неочищенным серебром. Или с неотутюженной, как надо, скатертью. Ведь так? Клионские вон справляются всю жизнь сами, и Самуил Израилевич сам себя всегда обслуживал, и даже когда работал еще, и Циля до самой смерти билась без особой помощи со стороны, а Фирку поднимали вместе, по всем правилам, заведенным в высокопорядочной еврейской семье. Зато и вышла Фира у них мастерицей по всем семейным вопросам: отцу едва живому – медсестра, детям – мать и бабушка, себе самой – подруга и развлеченье без единой жалобы ни на что.

На саму Сару Мирская после телеграммы ее обиды не держала – просто сначала по Зине сокрушалась очень и про то, что не позвали ее на смерть и похороны. Ну а потом догадалась и про Сарочку саму, что, вероятно, не все так просто с ней, а быть может, нашла себе кого поприличней легкомысленного Федюши Керенского, потрезвей и понадежней, и хочет свое построить в жизни, собственное, навсегда. Отчего только не дать знать-то сюда? Не чужие же мы, не посторонние друг дружке.

А пока суд да дело, сам Вилен успешно перебрался с первого курса на второй и так же благополучно, скорей всего, скользил бы по учебе и дальше. Но именно там, на втором учебном году и оборвалась мальчикова свобода. Напоролся Вилен на студентку с актерского факультета, на Юльку Стукалину, тоже второкурсницу, родом из Читы. У девчонки была острая лисья мордочка, к которой как-то уж очень удачно прикрепились большущие глаза, но совсем не лисьего размера, а словно одолженные на время у австралийского сумчатого тушканчика, а также аккуратные белейшие зубки от неизвестной, но выигрышной породы. Кроме того, имелись невысокой длины, но славные по форме ноги, чем-то напоминавшие конечности косули, и не ложащиеся ни при каких обстоятельствах торчащие внаглую грудки, острые, как небольшие сталактитики, такие же, как и вся она сама. В общем, сделана Юлька была вся целиком из всевозможных чужих кусочков, каждый из которых был от кого-то или что-то такое собой напоминал. Ушки разве что были свои, самые обычные и не напоминали ничьи другие.

Сниматься в кино студентка хотела ужасно, и первый, кто ей сказал, что ни курсовая, ни диплом не будет им снят, если в кадр не поставят талантливую молодую актрису Стукалину, был интеллигентный москвич Вилька Мирский, будущий оператор-постановщик, профессорский сын и академический внук.

Очередной семестр он сдал кое-как – засада, что сам себе устроил, сработала с еще большим результатом, чем рассчитывал, поскольку неожиданно с той стороны наметилась ответность. В общем, об учебе думать, как и ни о чем прочем, не мог совершенно. Домой приходил поздно, сиял. Либо, наоборот, задумчив был непривычно и дерган. Отец состояние сына не замечал, при встрече целовал в голову, близоруко глядя насквозь, интересовался, как, мол, там в институте, и вполне удовлетворенный невнятным в ответ кивком, следовал по своей привычной трассе: дом – МАРХИ – дом – кабинет.

Роза Марковна с собственной стороны внутренние мальчиковы биения обнаружила почти сразу. Еще через месяц, продолжая наблюдать за внуком, она не выдержала и осведомилась у Вилена напрямую:

– Еврейская девочка, да?

– Да, бабушка, – ответил за завтраком Вилька, так же как в свое время и отец, презирая себя за малодушие, поскольку отлично знал бабушкино отношение к таким делам, – еврейская.

– Я могу с ней познакомиться, внук? – улыбнулась Роза, довольная верностью догадки.

– Разумеется, бабушка, – отреагировал Вилька, подумав и решив, что чем раньше бабушка узнает об отвлекающем от учебы факторе, тем быстрей это избавит его от необходимости проводить все свободное время в общаге, а заодно лишит прочих связанных с тайной неудобств. О матери в тот момент отчего-то не вспомнил, просто не пришло в голову, что есть на свете такой адрес, где, наверное, тоже можно было бы поговорить о важном.

В Доме в Трехпрудном Юля появилась лишь через месяц после Вилькиного разговора с Розой Марковной.

«И не еврейская, – с грустью отметила бабушка, – и уже порядком беременная», – так же безошибочно констатировала она.

И то и другое было чистой правдой: первое у девочки было от самого рождения, второе же проходило по разряду недавно приобретенного, не без счастливого в этом деле участия влюбленного по самый край Вильки.

– Сколько? – спокойно спросила Роза Марковна, обнаружив небольшой Юлькин живот, на что та совершенно не рассчитывала. Но, услышав вопрос и то, как он был задан, быстро, но внимательно пробив Вилькину бабушку глазами, сообразила, что так даже будет лучше, нежели начать выворачиваться, пытаться кроить и тем самым навлечь на себя гнев будущей родни на самой ранней стадии. Она потупила взор и призналась:

– Поздно, Роза Марковна, срок упустили… – и, моментально приняв неожиданное решение, добавила: – Это я виновата во всем, я одна.

Это сработало, и Мирскую слегка отпустило.

«Нет, – подумала она и улыбнулась про себя, – в этом доме мне соскучиться не дадут никогда», – а на словах сказала:

– Живот животом, дорогие мои, но зато у меня для вас приготовлен «наполеон». – Она обернулась к Юле: – Деточка, ты когда-нибудь пробовала «наполеон»?

– У нас в Чите такое не готовят, – ответила девушка, – зато у нас свой мед. У бабушки.

– Вот и отлично, – улыбнулась Роза Марковна, чувствуя, что на этот раз улыбка ее вышла вымученной. – Ваш читинский мед против многослойного московского пирога, – она сверкнула глазами и теперь ей это уже удалось без скидки на очередную семейную неприятность. – Пошли!

Кроме четырнадцатислойного «наполеона», многолетне выделываемого Мирской согласно фамильному рецепту Дворкиных, конечно же присутствовало на чайном столе и все остальное рукодельное сладкое: все, как всегда, включая вкуснейшие уши имана, медовый лакэх и убойный хоменташен, как во все времена. И снова все на тарелочках, узкие затейливые вилки с вензелечками, салфеточки, скатерть опять же: накрахмаленный низ, а по краю кружево пущено, завихренное, острое на ощупь, твердое на уголок.