Психодел - Андрей Рубанов

В квартире родителей пахло жареной курицей.

– Эй, – воскликнула дочь, входя в комнату. – Предки! Что же вы дома сидите в такой день?

– А что за день? – осведомился папа, отрываясь от просмотра любимого им телеканала «Звезда».

– Восьмое марта, – сказала Мила. – Сходили бы хоть в кино, что ли...

– Еще чего, – сказала мама, с некоторым усилием вставая из кресла. – Ужинать будешь?

– Сиди, – велел папа маме. – Сама разберется. Не маленькая.

– Маленькая, – возразила мама, двигаясь в сторону кухни. – Лучше приходи к нам, посидим втроем.

«Им хорошо, – подумала Мила. – Мирные люди. Не мещане, нет. Просто мирные честные люди, каких много; и слава богу, что много. А был бы отец амбициозный и злой – ринулся бы в коммерцию, сделал бы деньги – да и нашел бы себе другую. Юную, вертлявую. Бодрую. Нервничал бы и бузил. Пьянствовал, как все делопуты. Покупал бы пошлые тачки с откидным верхом. Нет, это не мама у меня – неудачница. Это дочь у мамы – неудачница! Мне тридцать; ни дома, ни детей, в голове туман, что будет через месяц – знать не знаю. А у нее – тепло, тихо, ни пылинки. Курицей пахнет. Три телевизора, личный супруг в чистой рубахе, всё простроено, отпуск – сорок пять дней, посудомоечная машина, а родилась еще при Сталине, в полуподвале с печным отоплением. О боже, какая я дура. Реальная солнечная овца».

– Я есть не буду, – сказала она маме. – Кофе выпью. И какого-нибудь ликеру рюмочку. Если есть.

– Есть. Садись, дочь. Твоя мать нальет тебе ликеру.

За окном пустили фейерверк.

– В самом деле, – сказала Мила. – Вы сходили бы... куда-нибудь. Развеялись.

Мама села напротив, одновременно как бы из воздуха сотворив бутылку, рюмки, салфетки, вазу с конфетами.

– Еще сходим. Какие наши годы.

Конфеты, шоколад и сладкое вино в доме не переводились, мама уже четыре года была начальником отдела, госпожа Богданова, это вам не шутка; а в кабинет начальника без шоколада входит только уборщица.

– Женский день, – напомнила дочь. – А у тебя отец телевизор смотрит.

– А что он должен делать?

– О любви говорить.

Наверное, Мила выглядела неприлично довольной, мама посмотрела, философски усмехнулась и сказала:

– Эх ты. Глупында. Какой еще женский день? О любви поговорить в любой день можно. Нам с твоим отцом не нужны особенные дни, чтобы... – мама улыбнулась. – Мы всегда очень любили друг друга. И тебя родили в любви великой.

Маленький брелочек лежал в сумке, сумка – в коридоре, но дочь ощущала ток, исходящий от драгоценной безделушки, за семь шагов – и наслаждалась.

– А сейчас? – спросила она. – В смысле, куда делась великая любовь?

Мама удивилась.

– Никуда. Она при нас.

– Что-то не верится.

– А ты поверь, – мама посмотрела с превосходством. – На слово.

– Мама, – спросила Мила, – а какая она?

– Что?

– Любовь. У вас. Вы тридцать пять лет женаты, какая она у вас?

– Обыкновенная, – ответила мама и повернулась к вошедшему отцу. – Вот тут народ интересуется, какая бывает любовь на тридцать пятом году совместной жизни.

– О! – с энтузиазмом воскликнул папа и погладил дочь по голове. – Этот вопрос я изучил. Сейчас расскажу. Допустим, вчера моя жена говорит: тетка Зина помирает, надо ехать проведать. Поехали, отвечаю я, проведаем. До Серпухова, слава богу, недалеко. Только лично я к тетке Зине касательства иметь не желаю. Потому как она меня не любила, и когда мы были молодые и нищие – ни разу ничем не помогла. А замужем, между нами, была за генералом. Ходила вся в золоте. И за это я на нее затаил легкую обиду. И как ты думаешь, дочь, что мне отвечает твоя мать, а моя, соответственно, супруга? – Папа выдержал паузу. – «Сделай это, – сказала моя жена, – для меня». И я сделал, а чего еще остается... Вот это и есть любовь, дочка. Если бы она сказала: «Сделай это, потому что я тебя прошу», – я бы никуда не поехал, пусть тетка Зина без меня как-нибудь дух испустит в своем Серпухове, если я ей при жизни не был нужен... Но моя жена так не сказала. Она сказала: «Сделай для меня». И я сделал! Всё, что я делаю, я делаю для нее. На первом году супружества или на тридцатом – неважно. А теперь, жена, давай мне мою курицу.

Некоторое время женщины смотрели, как мужчина жует мясо и обгладывает кости.

– Не спеши, – строго сказала мама, – за тобой никто не гонится.

– А пусть гонятся, – ответил папа. – Мне шестьдесят лет, меня уже не догнать. А курицу люблю. Всегда любил. Всё, кроме костей, уничтожаю до последнего микрона. После меня тут ни собаке, ни кошке делать нечего. Я ж деревенский, мы корову никогда не ели, а свинью – хорошо если два раза в год. Зато курица была каждую неделю. Видела, как она без головы бегает?

– Ты сто раз рассказывал.

Мила посидела еще десять минут, прислушиваясь больше к себе, чем к разговору; ушла в свою в комнату. Надо было собираться, принц ждал, новый дворец был приготовлен к заселению. И ключик с брелочком лежал в сумке. Пересмеивались за тонкой стеной любящие умные родители. За другой стеной, более толстой, шумела и суетилась – чтобы не замерзнуть – вечно бодрая Москва, эта никого не любила и никогда не была особенно умна, а наоборот; тут каждый второй мечтал о жирном куске мяса, а каждый третий думал, что понял жизнь. На третьей стене висел старый, выцветший уже, плакат с «Иванушками», еще в первом составе, несчастный Сорин с грустными глазами – вполне достойный, если разобраться, мальчиковый бэнд, свежая чистая музыка, у каждого из троих своя судьба поп-идола: самый обаятельный – безобразно размордел, самый сексуальный – пропал с горизонта, а самый романтический и загадочный прыгнул из окна. Зачем, почему прыгнул, если его портрет висел в тысячах девичьих спален? Или именно потому и прыгнул? Зачем красивые и талантливые убивают себя? А зачем вообще люди убивают себя? Или друг друга? Зачем не сидят в теплых, неярко освещенных кухнях, наслаждаясь жареной курицей, зачем лезут в чужие жизни и судьбы, зачем всё обаятельное покрывается слоем сала, зачем всё хорошее вечно вынуждено обороняться от плохого? Зачем существует злоба и зависть, зачем возле каждого наивного крутится коварный, зачем ложь набивается в подруги к правде?

Прекрасные принцы – сыновья королей, а короли живут в замках. Принц не появляется из воздуха – он выходит из-за высокой стены, и когда подхватывает свою суженую и сажает на коня – увозит ее не куда-нибудь, а в замок, под защиту стен, глубоких рвов и прочных дверей, окованных металлом. Жить долго и счастливо можно только за надежной стеной, в неприступной башне, куда нет хода лживым и завистливым врагам.