Прежде чем я упаду - Лорен Оливер

Даже покончив с верховой ездой, я иногда посещала Гусиный мыс, хотя все реже и реже. В шестом классе — после того, как парни на уроке физкультуры дружно оценили мою задницу как «чересчур квадратную». В другой раз — когда Лекса Хилл не пригласила меня на день рождения с ночевкой, хотя мы были напарницами на уроках естествознания и четыре месяца хихикали, обсуждая, какой милашка Джон Липпинкот. Всякий раз, возвращаясь домой, я обнаруживала, что прошло меньше времени, чем я думала. Всякий раз я говорила себе, что Гусиный мыс — особенное место, хоть и понимала наивность этого утверждения.

А потом в один прекрасный день Линдси Эджкомб на кухне Тары Флют приблизилась ко мне и прошептала: «Хочешь кое-что увидеть?» В тот миг моя жизнь изменилась навсегда. Больше я не бывала на Гусином мысе.

Возможно, поэтому я собираюсь отвести туда Иззи, хотя на улице жуткий холод. Хочу посмотреть, изменился ли он или я. Почему-то это кажется важным. Кроме того, это самый легкий пункт моего мысленного списка. Вряд ли частный самолет приземлится у нашего дома. А купание голышом повлечет либо арест, либо пневмонию, либо и то и другое.

Так что это следующий пункт. Наверное, тогда меня и осеняет: суть в том, чтобы делать, что можешь.

— Мы точно не заблудились?

Иззи вприпрыжку идет рядом, укутанная в сто одежек, отчего напоминает ужасного снежного человека. Как обычно, она сама выбирала аксессуары и нацепила меховые наушники с черно-розовым пятнистым узором и два разных шарфа.

— Точно.

Хотя поначалу я была уверена, что мы пришли не туда. Все такое маленькое. Ручей — тонкую черную струйку воды, затянутую льдом, — можно просто перешагнуть. Холм за ним плавно поднимается вверх, хотя всегда казался настоящей горой.

Но хуже всего новое строительство. Кто-то купил эту землю, и на ней торчат два дома разной степени готовности. Один — всего лишь каркас, сплошь отбеленное дерево, гвозди и щепки, как будто обломки судна вынесло на берег. Другой почти закончен. Он огромный и голый, как у Элли. Кажется, что он припал на корточки и смотрит на нас. Я не сразу понимаю, в чем дело: на окнах до сих пор нет занавесок.

Разочарование наваливается на плечи. Зря мы здесь. Я вспоминаю очередной полет мысли миссис Харбор, учительницы литературы. Мы изучали список знаменитых цитат и обсуждали их смысл. Она сказала, что «домой возврата нет» (цитата из Томаса Вулфа) не только потому, что меняется место, но и потому, что меняются люди. Поэтому все выглядит другим.

Я хочу предложить вернуться, но Иззи уже перескочила через ручей и несется по склону холма.

— Скорее! — вопит она через плечо.

Когда до вершины остается всего пятьдесят футов, она добавляет:

— Я обгоню тебя!

По крайней мере, Гусиный мыс такой же высокий, как в моей памяти. Иззи забирается на ровную верхушку, и я карабкаюсь за ней. Пальцы в перчатках уже онемели. Поверхность камня покрыта ломкими мерзлыми листьями и инеем. Места хватает улечься свободно, но мы прижимаемся теснее, чтобы не замерзнуть.

— Ну, что скажешь? — спрашиваю я. — Как, по-твоему, хорошее укрытие?

— Лучше не бывает. — Иззи откидывает голову назад и смотрит на меня. — Ты правда думаешь, что время здесь замирает?

— Когда-то мне так казалось. — Я пожимаю плечами и оглядываюсь по сторонам. Ужасно, что теперь отсюда видно дома, а ведь это было такое уединенное, тайное место! — Раньше все было иначе. Гораздо лучше. Например, никаких построек. Казалось, что на много миль — ни души.

— Зато теперь, если приспичит, можно попроситься в туалет.

Она шепелявит: «ефли», «прифпичит», «мофно».

— Да, наверное, — смеюсь я.

Секунду мы сидим в тишине.

— Иззи?

— Да?

— Над тобой когда-нибудь… подшучивают? Из-за того, как ты говоришь?

Я чувствую, что ее тело каменеет под слоями одежды.

— Бывает.

— Тогда почему ты ничего не делаешь? Ты же можешь научиться говорить по-другому.

— Но это моя манера, — тихо, но настойчиво произносит она. — Как иначе ты поймешь, что это говорю я?

Так странно и так похоже на Иззи, что я не в силах придумать ответ и просто обнимаю ее. Мне столько хочется рассказать ей, о чем она понятия не имеет: как родители привезли ее из роддома, крошечный розовый кулек с вечной полуулыбкой, и она засыпала, держась за мой указательный палец; как на Кейп-Коде я катала ее на закорках по пляжу, а она дергала меня за хвостик, направляя в ту или иную сторону; какой мягкой и пушистой была ее голова, когда она только родилась; что во время первого поцелуя обязательно нервничаешь и все очень странно и не так приятно, как ожидаешь, но это нормально; что влюбляться можно лишь в тех, кто готов полюбить тебя. Но прежде чем я успеваю издать хоть звук, она, вереща, ползет прочь на четвереньках.

— Смотри, Сэм!

Подобравшись к самому краю, она вглядывается в трещину в камне. Там что-то застряло. Иззи оборачивается, стоя на коленях, и триумфально поднимает перо — белое с серым краешком, влажное от инея.

В этот миг у меня сжимается сердце, потому что становится ясно: мне никогда не рассказать ей все, что нужно. Я даже не знаю, с чего начать. Я просто беру перо и кладу в карман своей куртки «Норт фейс».

— Так надежнее. — Я ложусь спиной на ледяной камень и смотрю на небо, которое только-только начинает темнеть с приближением бури. — Пора домой, Иззи. Дождь собирается.

— Сейчас пойдем, — отзывается она, умостив голову на моем плече.

— Тебе тепло?

— Ага.

Не так уж и холодно, поскольку мы прижимаемся друг к другу, и я расстегиваю ворот куртки. Иззи опирается на локоть, вытягивает золотую птичку на цепочке и спрашивает:

— Почему бабушка ничего мне не оставила?

Знакомая песня.

— Тебя еще на свете не было, дурочка.

Сестра упорно тянет птичку.

— Такая красивая.

— Она моя.

— Бабушка была хорошей?

Это я тоже слышала не раз.

— Да, хорошей.

Вообще-то я толком ее не помню. Она умерла, когда мне было семь. Только помню, как она расчесывала мне волосы и постоянно напевала песенки из мюзиклов, чем бы ни занималась. Еще она пекла огромные шоколадно-апельсиновые кексы и всегда давала мне самый большой.

— Она бы понравилась тебе, — добавляю я.

— Было бы здорово, если бы никто не умирал, — шумно выдыхает Иззи.

В горле першит, но мне удается улыбнуться. Два желания пронзают меня одновременно, и оба острее бритвы: «Хочу видеть, как ты растешь» и «Никогда не меняйся». Я кладу руку на голову сестре.

— Тогда в мире не осталось бы места.