Воробьиная река - Татьяна Замировская

Антон накрыл мне лицо носовым платком, насквозь залитым липкой кока-колой (мы не взяли с собой воды), и потащил меня по лестнице вниз. Мы шли по парку, залитые летним солнцем и липкой сладкой гарью, и старались не оглядываться: на доме больше не было таблички «Продается», это были просто какие-то давно сгоревшие развалины. В этой стране всем на все наплевать.

Так прошло наше лето. Виталя снова стал моим бойфрендом, потому что он умирал от ревности к Антону. Мы с Антоном виделись почти каждый день, валяясь на диване с бокалами вина и расчерчивая на бумаге всевозможные планы, пока где-то на кухне надрывался мой телефон. «Всякий раз, когда мы попадаем в это здание, мы оказываемся в 6 октября 2007 года, – зачитывал Антон, пока я с умным видом кивала головой. – Всякий раз когда мы оттуда выходим, мы оказываемся там, откуда пришли. Мы можем что-то изменить только 6 октября и только в этом доме. Если мы больше не вернемся в этот дом, изменения останутся». Я кивала, бегала на кухню за телефоном, тихо шипела в него: «Ну сейчас, сейчас, он уже скоро уходит», возвращалась, наливала еще вина, рвала в клочья листки бумаги и исписывала вариантами и возможностями новые, которые рвал в клочья уже Антон.

Когда положенный мной в карман кусок аметиста, найденный на чердаке, оказался там, в кармане, даже на следующий день, мы тут же придумали арт-проект – вынести дом из самого себя, перетащив его из прошлого в будущее.

«Дома не станет! – радовалась я. – За год мы вынесем его по камушку! И вместо него будет расти такая гора камней в нашем времени! Представь, как круто – в течение года дом исчезает, вырастая как груда развалин спустя семь лет». Но Антон сказал, что вообще-то все и так, само по себе, случилось приблизительно подобным образом, потому что в нашем городе со всеми зданиями происходит именно это – они по кусочку исчезают, превращаясь в будущем в гору развалин. Арт-проект провалился – делать вместо времени его работу, действительно, как-то глупо.

Однажды мы решили пожить в доме неделю, сказав всем своим близким, что едем в отпуск – разумеется, по отдельности. На седьмой день в дом пришел довольно засаленный, похожий на ворох разношенной одежды, сонный бомж, и мы, уже изрядно ошалевшие от одиночества и бесконечного перечитывания Пруста, долго и безуспешно пытались всучить ему пакет с письмами для всех наших близких в 2007 году, сто долларов и оставшуюся еду с алкоголем. Бомж отмахивался от нас, как от призраков, от него пахло щами и землей, Антон зачем-то пытался отдать ему еще и свою одежду, а также спальник, который, как он был уверен, ему самому уже не понадобится. Бомж убежал в ужасе, мы оставили пакет с письмами у входа, понадеявшись, что какой-нибудь следующий визитер наверняка отнесется к письмам из будущего с почетом и вниманием – но ничего не изменилось, неделя прошла зря, разве что Виталя как-то выяснил, что мы ездили в этот жестокий отпуск вместе и прекратил со мной разговаривать. Знал бы он, как это сложно – жить неделю в октябре в заброшенном старом доме, питаясь сухими макаронами и кашей из термоса!

«И тогда он велел разбросать среди развалин золотые монеты», – продекламировал Антон, когда мы, спустя месяц, вернулись в этот чертов бесконечный дом, будто желая извиниться то ли перед ним, то ли друг перед другом за то, что у нас так и не вышло ничего изменить и никого спасти. Было начало октября – и, глядя в окно, можно было представлять себе, что нечто все-таки сдвинулось с мертвой точки.

– Какие золотые монеты? – Я посмотрела на Антона; он читал какую-то книгу без обложки, найденную на чердаке среди россыпей так называемой дачной литературы: мифы и легенды, иностранная литература в ста томах, подписка на всего Джека Лондона.

– Примета такая. Чтобы все, кто сюда придет после нас, чувствовали, что мы были по-настоящему счастливыми, без боли и печали оставляя это все позади. Может быть, мы и не были, черт его знает. Но если тем, кто будет здесь потом, покажется, что все таки были, видимо, в нашей жизни тоже все изменится.

Я отобрала у него книжку, долго всматривалась в нее.

– Да нет, слушай. Тут написано, что он вернулся домой, а замок разрушили королевские войска. И он так разозлился, что велел разбросать, чтобы валялись в грязи и все топтали. Там был профиль тогдашнего короля, на монетах. И все ходили по этому профилю, мочились на него, втаптывали в грязь. Отличная идея, кстати.

– Может, нам сюда переехать? – пожал плечами Антон. – Будем тут жить в 2007-м. Возьмем вещи, еду. Кто-то придет когда-нибудь, мы его убедим остаться с нами. Он будет бегать за продовольствием. Так у нас тут будет целый сквот, такая коммуна вольных художников.

Я с ужасом уставилась на стены дома.

– Знаешь, по-моему, тут как раз что-то такое и было, причем уже давно. Может, ну его?

– Знаешь что, – сказал Антон. – А ты оставь меня тут и уходи. Почему ты раньше, кстати, этого не сделала?

Я подошла к Антону и обняла его во второй раз в жизни. На ощупь он был как дорогая кожаная мебель и как моя собака, которой у меня никогда не было.

Я спустилась вниз по лестнице, вышла наружу. Дверь была открыта – она всегда открыта. Не оборачиваясь, пошла по дорожке вниз к реке, потом вдоль длинного утиного острова и старых фонарей, мимо сгоревшего от молнии тысячелетнего дуба, мимо развалин усадьбы.

Кладбище было на месте.

У меня было не очень много времени, солнце уже садилось. Стереть большую часть табличек было не очень сложно, гораздо сложнее было написать на них заново все, что я считала нужным. Когда я со всем справилась, я была похожа на черта, так я перепачкалась этой кошмарной кинематографической краской. Отошла на несколько метров, полюбовалась. Ну что ж, добро пожаловать в мир сказок, дорогие дети. Правда, кажется, я запорола каким-то хорошим людям сериал и съемочный день.

Антон увидел меня из окна и помахал мне рукой. Я помахала ему черной-черной рукой в ответ.

– Ого, я сейчас выйду к тебе! – закричал он.

– Стой! – испугалась я. – Не смей! Стой, где стоишь!

И помчалась вверх по скрипучей лестнице.

Мы немного постояли рядом около того самого первого окна, я положила в карман стеклянную птичку из чьей-то птичьей комнаты, Антон забрал с собой эту жуткую географическую карту не самого лучшего мира, висящую на печи. Мы почти возненавидели этот дом, но прощаться с ним было чертовски больно.

Когда мы вышли наружу, я попыталась закрыть дверь, но у меня ничего не получилось – дверь как будто росла прямо из земли, которая сама по себе была тверда и незыблема, как дверь.

– Ничего страшного, – успокоил меня Антон. – Кто-нибудь более сообразительный закроет. Все, закрыли проект?

Антон стал ужасающе циничным в течение этого, скажем так, проекта. Кто-то из нас все-таки должен был кардинальным образом измениться, возможно, именно он.

– Закрыли, – подтвердила я. – Кажется, нам и правда нужен отпуск. Лучше по отдельности, а то ты мне теперь как брат, а мне такого не нужно.