Белый ворон - Анджей Стасюк

Гонсер стоял на коленях в снегу. Мы приближались к нему, и с каждым шагом все медленней, словно подкрадываясь. Василь присел рядом с ним и потряс за плечо:

– Гонсер, Гонсер, что с тобой?

Он бесконечно медленно поднял веки. На нас смотрели белые отвратительные бельма без зрачков. Иней, осевший на шапке и шарфе, обрамлял его лицо кокетливой каемкой белого пуха, прямо как будто он был мехом, а Гонсер десятилетней девочкой. Василь снова тряхнул его:

– Гонсер!

Обнаружились зрачки. Они выплыли из-под век, но смотрели в ту точку, на которую направила их инертность и тяжесть глазных яблок.

– Вставай, замерзнешь!

Я тоже начал трясти его за другое плечо, пытался поставить на ноги, но он казался неподъемным. Вся его тяжесть стекла вниз и застыла в вонзившихся в снег коленях.

– Вставай, гад! – заорал Бандурко во все горло, а потом ударил его по лицу.

Голова Гонсера покачнулась и опала на грудь. Почти сразу же он поднял ее и поискал нас взглядом.

– Нет, ребята… нет… – умоляюще произнес он сонливым голосом. – Зачем…

Василь снова приложил ему.

– Ну хорошо, хорошо… Только оставьте меня, не бейте.

– Дурак!

– Да успокойся ты, – попытался образумить я Василя, но что-то в нем, похоже, соскочило, и недавнее «наверно» пропало без следа.

– Слушай, – горячечно заговорил он, – придется волочь этот труп на горбу. Видишь, – он указал на долину справа, – это бывшая деревня, ее сожгли чуть ли не сразу после войны, там почти ничего не осталось, а вон в той стороне разрушенная церковь. В прошлом году, когда я там был, она еще стояла. Надо его куда-то притащить и отогреть. Тут не больше двух километров и все время под гору.

Когда мы забрасывали его руки себе на плечи, он что-то бормотал, но не сопротивлялся. Как-то у нас получалось продвигаться. Действительно было под гору. Временами Гонсер сам переставлял ноги, но большую часть времени мы его волокли, останавливаясь через каждые полета метров. И наземь не опускали. Второй раз этот мешок мы бы не подняли. Мы плелись наискось по склону, чтобы достичь дна долины где-нибудь посередине, потому что церковь должна была стоять как раз там. Опять стало жарко. Василь упал один раз, я два. Это был поистине крестный путь, вот только для креста Гонсер был дрябловат. Луна висела над самой гранью леса, и было поистине чудом, что Бандурко сумел увидеть черный покосившийся силуэт колокольни, прежде чем наступила темнота. Мы пошли прямиком под гору и в последних лучах луны увидели черные кресты на кладбище рядом с церковью. Мы проволокли наш мешок через заросли терновника, что-то хлестнуло меня по лицу, двери не было, зияющий провал, а за ним темнота, мы спотыкались о какой-то хлам, и Василь чиркнул зажигалкой, чтобы найти вход в неф. Одна створка дверей висела на петлях. Мы за руки перетащили нашего друга через высокий порог и почувствовали под ногами твердую, утрамбованную землю. Василь спросил, есть ли у меня какая-нибудь бумага. Я вытащил из кармана рюкзака купленную в Гардлице карту и протянул ему, но он вышел с зажигалкой в сени, гремел там, что-то ломал и возвратился, надо думать, с досками, которые он разламывал сперва каблуком на земле, потом щепал руками, и только после этого взял У меня карту, смял и поджег. При свете занявшегося огонька я увидел, что он стоит на коленях и осторожно подкладывает в огонь мелкие щепочки. В конце концов пламя охватило трухлявую древесину.

Гонсер сидел на земле вытянув ноги и тер глаза. Когда огню уже не грозило погаснуть, Василь вышел в сени за очередной порцией дров. Он принес целую охапку досок, ломал их руками и устанавливал по-харцеровски пирамидкой. Все это он проделывал молча. Конструкция получилась точная и симметричная. Закончив, он переместился к нашему замерзшему другу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. Жарко, холодно, даже не знаю, и слабость.

– Подвигай ступнями. Чувствуешь пальцы?

– Вроде да. Не могу сказать. Ноги болят.

Василь развязал Гонсеру ботинки и придвинул ступни к огню. Вытащил из рюкзаков спальники и закутал его, а под зад подсунул ком кальсон и свитеров. Мы присели вокруг костра. Я чувствовал на лице тепло, но его прикосновение было похоже на прикосновение мороза. Тьма отступала. Красные языки света то здесь, то там лизали стены, являя облезшие платы тонкой штукатурки, под которой видны были бревна. Возле стен еще сохранялись остатки прогнившего пола. Целым осталось только возвышение пресвитерия, закрытое с нашей стороны скелетом иконостаса. На нескольких колоннах сохранились следы золочения, но резьба крошилась, как песочное печенье. Прямоугольники, оставшиеся от вырванных икон, смотрели на нас, как окна сожженного дома. Но в двух окнах, расположенных, правда, на двухметровой высоте, сохранилось большинство небольших квадратных стекол. На потолке, высоко над нашими головами, маячили, окутанные дымом и тьмой, какие-то фигуры.

Я обшарил карманы, но сигарет не обнаружил. Василь подал мне пачку. Я взял сигарету. Она была влажная. Я поднес ее к огню и поворачивал в пальцах, пока она не обрела твердую, шуршащую консистенцию.

– Откуда у тебя «Популярные»? – поинтересовался я.

– Не знаю.

У сигареты был приятный острый вкус. Темный табак, без фильтра. Я сделал несколько затяжек и протянул сигарету Гонсеру. Он курил, глядя в огонь. У него было красное лицо. Он курил, пока охнарик не обжег ему пальцы. Гонсер поплотней закутался и оперся подбородком о колени. Василь снова вышел с зажигалкой в сени.

– У меня вроде есть фонарь, – сказал я, но Василь не вернулся, а стал бросать ломаные доски; он без труда откуда-то отрывал их и швырял одну за другой, пока не набралась порядочная куча. Только тогда он вернулся, подбросил в огонь, из кучи выбрал одну доску подлинней и пошире и положил в качестве сиденья. Я расстегнул молнию на куртке. Шарфа у меня не оказалось. Должно быть, я потерял его, а может, оставил там. Гонсер склонился набок. Глаза у него были закрыты.

– Давай фонарь, – сказал Василь.

Он опять вышел в свое дровяное эльдорадо и возвратился с двумя широченными досками. Они были синего цвета с желтой полосой по краю.

– Ему надо поспать. – Бандурко положил эти доски около огня, и мы, преодолев сопротивление Гонсера, упаковали его в два спальных мешка. Под голову ему мы положили кальсоны и ботинки. Свитер Василь надел на себя. Под курткой у него была только рубашка.

– А мы будем бодрствовать, – объявил он.

– Зачем? Чтобы нас не взяли во сне?

– Успокойся. Кому-то нужно подбрасывать дрова в костер. Если хочешь, спи. Мне чего-то неохота.

– Мне тоже. Посижу с тобой. – И мы тихонько засмеялись.

– Посиди, – ответил он.

– Жизнь или смерть, comandante,[33]так ведь?

– Si, senor. Vida о muerte.[34]И мы опять рассмеялись.