Год потопа - Маргарет Этвуд

После первого раза я была так счастлива, как будто пела. Не грустную песню, а как птицы поют. Мне так хорошо было в постели с Джимми, так спокойно, когда он меня обнимал, и я не переставала удивляться, как шелковисто и скользко трется одно тело о другое. Адам Первый говорил, что у тела своя мудрость; он говорил про иммунную систему, но это правильно и в другом смысле тоже. Эта мудрость похожа не только на пение, она еще похожа на танец, только лучше. Я была влюблена в Джимми, и мне нужно было верить, что он меня тоже любит.

Я записала в дневнике: «ДЖИММИ». Подчеркнула красным и нарисовала красное сердечко. Я все еще не слишком доверяла письменам и потому не стала записывать все, что происходит, но после каждого секса рисовала сердечко и закрашивала его.

Мне хотелось позвонить Аманде и поделиться с ней, хоть она и говорила когда-то, что рассказы про чужой секс — еще скучнее, чем пересказы чужих снов. Но когда я пошла в шкаф и вытащила плюшевого тигра, фиолетового телефона в нем не оказалось.

Я вся похолодела. Дневник был по-прежнему в медведе, где я его спрятала. А телефона не было.

Тут ко мне в комнату зашла Люцерна. Она спросила: разве я не знаю, что любой телефон внутри охраняемого поселка должен быть зарегистрирован, чтобы люди не могли звонить и выдавать промышленные секреты? Иметь незарегистрированный телефон — преступление, и ККБ отслеживает такие телефоны. Неужели я этого не знаю?

Я помотала головой.

— А они могут определить, кому звонили?

Она сказала, что они могут проследить номер, и тогда обоим — тому, кто звонил, и тому, кому звонили, — мало не покажется. Она не сказала «мало не покажется», она сказала «будет иметь серьезные последствия».

Потом она сказала: хоть я и считаю ее плохой матерью и не скрываю этого, она всегда обо мне заботится, для моего же блага. Например, если она случайно найдет фиолетовый телефон, по которому в последнее время много звонили, она может послать на тот номер, куда звонили, эсэмэску: «Выбрось телефон!» Так что, даже если ККБ найдет тот второй телефон, он будет в мусорном ящике. А она сама избавится от фиолетового телефона. А теперь она едет играть в гольф и надеется, что я хорошенько обдумаю все ее слова.

Я очень хорошо подумала. Я подумала: «Люцерна вылезла вон из кожи, чтобы спасти Аманду. Значит, она знала, кому я звоню. Но она ненавидит Аманду. Значит, на самом деле она хотела спасти Зеба: несмотря ни на что, она все еще его любит».

Теперь, когда я полюбила Джимми, я стала больше сочувствовать Люцерне и тому, как она вела себя с Зебом. Я теперь понимала, как можно пойти на любые крайности ради любимого человека. Адам Первый говорил: когда любишь кого-нибудь, любовь может не быть взаимной так, как тебе хотелось бы, но все равно любовь — это хорошо, потому что она расходится от тебя во все стороны, как волна энергии, и может помочь какому-нибудь созданию, которого ты даже не знаешь. Он приводил пример про то, как человек умер от вируса, а потом его съели грифы. Мне не очень понравилось это сравнение, но общая мысль оказалась правильной: вот Люцерна, она послала сообщение, потому что любит Зеба, но заодно это спасло Аманду, о чем Люцерна даже не думала. Значит, Адам Первый был прав.

Но все равно это значило, что я потеряла связь с Амандой. Мне было очень грустно.

Мы с Джимми по-прежнему делали уроки вместе. Иногда мы действительно делали уроки, если поблизости был еще кто-нибудь. В остальное время — нет. Нам хватало минуты, чтобы выбраться из одежды и слиться друг с другом, и Джимми проводил руками по моему телу и говорил, что я такая стройная, прямо как сильфида. Он любил такие слова, хоть я и не всегда знала, что они значат. Он говорил, что иногда чувствует себя маньяком-педофилом. Потом я записывала кое-что из его слов, как будто это были пророчества. «Джимми такой класный он сказал что я сельфида». У меня хромало правописание, но это меня не волновало, главное — чувства.

Я так его любила. Но потом я сделала ошибку. Я спросила его, влюблен ли он все еще в Вакуллу или полюбил меня вместо нее. Не надо было этого делать. Он очень долго не отвечал, а потом спросил: «А это имеет какое-то значение?» Я хотела сказать, что да, но вместо этого сказала «нет». Потом Вакулла Прайс уехала на Западное побережье, а Джимми помрачнел и опять начал проводить больше времени с Гленном, чем со мной. Это и был его ответ, и от этого ответа я была очень несчастна.

Несмотря на все это, мы по-прежнему занимались сексом, хоть и не часто — красные сердечки в моем дневнике появлялись все реже и реже. Потом я случайно увидела Джимми в торговом центре с одной девчонкой, ужасной матершинницей. Ее звали Линда-Ли, и, по слухам, она перебирала всех парней в школе, одного за другим, быстро-быстро, как соевые орешки ела. Рука Джимми лежала у нее прямо на попе, а она притянула его к себе и поцеловала. Длинным, мокрым поцелуем. Меня прямо затошнило, когда я представила себе, как они с Джимми, а потом я вспомнила, что Аманда говорила про болезни, и подумала: «Вся зараза, какая есть у Линды-Ли, теперь есть и у меня». Я пошла домой, и меня стошнило. Потом я поплакала, а потом приняла горячую ванну. В большой белой ванне. Но это меня не очень утешило.

Джимми не знал, что я знаю про него и Линду-Ли. Через несколько дней он, как обычно, спросил, можно ли ко мне прийти, и я разрешила. Я записала в дневнике: «Джимми ты нахал! Я знаю что ты это читаиш и ненавижу тибя за это! Если я с табой трахалась это ещо низначит, что ты мне нравишся так что НЕ ЛЕЗЬ!» Слово «ненавижу» я подчеркнула двумя красными линиями, а «не лезь» — тремя. Потом оставила дневник на тумбочке. И подумала: конечно, враги могут использовать написанное против тебя, но и ты можешь использовать его против них.