Гоп-стоп, битте! - Георгий Хлусевич

— В каком-то одеяле.

— Не в каком-то. Ты лежал в лесу без сознания, голый, избитый, в крови и завернутый в чистенькое и довольно дорогое атласное одеяло. Такое впечатление, что тебя сначала отравили, потом избили, потому что ты не хотел засыпать, ограбили, бросили умирать, а потом пожалели, сбегали за одеялом и любовно укутали, чтобы не замерз. Ну разве не романтично? Я даже ревновала тебя в мыслях к этой влюбленной в тебя грабительнице. Почему грабительнице? А к кому? Ну а ты как? Уже спрашивала, а сама не даю говорить, я сейчас.

Сбегала на кухню.

— Тебе не предлагаю, извини, ты такую гадость пить не будешь, а я выпиваю, ну, сам видишь. Проклятый генацвале, милый человек, но этот ящик цинандали — начало моего конца. Выпиваю, и серая мысль тут же делается цветной, критика на короткое время ослабевает, а потом снова тоска, тоска…

Он хотел отдать ей деньги в конверте. Так он раньше постановил для себя. Теперь передумал. Нужно показать и удостовериться, что не обидел и рассчитался с лихвой. Жалко ее безумно и хочется хоть чуточку доставить ей радости.

— Я вам должок принес.

Смял конверт и выложил пачку на стол.

Взглянула коротко и без жадности. Прикинула сумму по достоинству купюр.

— Тут слишком много. А у меня в голове все крутился вопрос, помогли ли тебе мои вещи и деньги, но потом я подумала, что это так бестактно. Но это слишком много. Я столько не возьму. Не обижайся, милый. Не могу.

— Денег много не бывает, и спасибо вам громадное за все. Я пропал бы без вас. Просто пропал бы, и все. Меня бы гнобил Желтый Санитар Хидякин, а Бетховен загрузил бы нейролептиками на всю оставшуюся жизнь до стадии идиотизма. Вы разбудили мне память, вы меня спасли. Не знаю, что бы со мной было, если бы не вы! Вы мой ангел-хранитель. Без пафоса говорю. И никогда вас не забуду.

Увидел в окне подъезжающий Шарабан. Поцеловал ей руки, лоб, еще раз руки, обнял и вышел, смахнув слезу.

…

— Ну, как там наша блистательная Матильда Степановна? С ней что-то случилось?

— Случилось. А как ты догадался?

— Не хотел тебе говорить, но когда я с ней разговаривал зимой, мне показалось, что от нее пахло вином. Пьет?

— Погибает.

— Жалко.

— Безумно.

«И нет больше Матильды Милявской, а есть Матильда Штосс», — хотел сказать князь Мышкин, но не сказал.

— Ну что, Михаэль? Заедем к бывшему саперу за миноискателем — я с ним штангой занимался, обмоем приезд, переночуем у меня — и завтра к твоим благородным предкам. И давай-ка избавимся от загробного выражения лица. Выше голову, камарад.

— А сколько стоит хороший миноискатель?

— Но он же его не покупал.

* * *

— Ничего не понимаю, — сказал Михаэль на второй час поисков.

— А что тут понимать? Во все века завоеватели меняли названия оккупированных территорий, чтобы добить противника морально и насладиться его огорчением. Турки-османы под предводительством Махмеда Второго захватили Константинополь и обозвали его Стамбулом. Думаешь, греки не огорчались? И наши не были исключением. Гумбиннен стал Гусевым, Кранц — Зеленоградом, Раушен — Светлогорском, Пиллау — Балтийском, Инстербург обозвали Черняховском. Тильзит переименовали в Советск, а зря. Тильзит нужно было оставить в знак уважения к исторической правде. Был же Тильзитский мир? Был. И Наполеону не пришло в голову навязать городу французское название. Едем к киоску Союзпечати. Купим карту города.

— Но ведь все улицы переименованы.

— Начнем плясать от печки. Печка — главный ориентир. Помнишь главный?

— Помню.

…

Главным ориентиром были руины старого замка. Он был обозначен на карте, и это было уже кое-что. За ним был найден шлостайх — монастырский пруд. По контуру улицы Партизанской определили ее старое название Мюленштрассе, воодушевились ненадолго и снова безнадежно заблудились.

Нужно было встать в точке пересечения Театрштрассе и Прегельштрассе и поделить угол надвое. Идти по воображаемой гипотенузе в сторону излучины реки. И не просто идти, а удерживать боковым зрением справа начало Боденбрюке — радужного моста — и чуть спереди и тоже справа лютеранскую кирху. Как только шпиль кирхи составит с глазом и началом моста условную прямую, нужно остановиться, повернуться лицом к кирхе, и ровно через двести метров будет искомая цель. Не так уж и сложно, если знать, что Театрштрассе была переименована в улицу Толстого. Графа, надо полагать. Но кто мог знать?

Петляли, кружили, приставали к прохожим — ни один не знал старых названий.

Вечерело. Постояли у реки.

— Можешь себе представить, князь, что на том берегу до сих пор сохранился ипподром, на котором мой дед, молодой и полный сил, гнал взмыленного жеребца тракененской породы к финишу?

— А ты можешь себе представить, что я сделаю с этими суками, если мне посчастливится их вычислить? Будь у нас сейчас схема — мы бы уже приложились лопатами к закромам твоих предков.

Зажглись фонари.

Потопали напрямую к Шарабану.

— Я сегодня нажрусь до поросячьего визга, иначе мне не уснуть из-за классовой ненависти к грабителям. Какая эта отравительница из себя?

— Светлые волосы, очки без диоптрий, зеленые…

Михаэль споткнулся взглядом о название улицы. Черным по белому крупным выпуклым шрифтом было написано: улица Прегельная, то бишь Прегельштрассе^[41].

Как мог сохраниться вражеский корень в русском названии? Как? Когда бравую Уланштрассе подголубили именем Чайковского, а неподкупно строгой Герихтштрассе — улице Судебной — присвоили легкомысленное название Дачная? Все дороги, все без исключения, переименовали, а эту забыли.

Так гнусный истребитель волков, застрелив мать, шарит безжалостной рукой в волчьей норе, вынимает осиротевших волчат, кладет их в сумку, пересчитывает, курит, довольный, у норы, предвкушая мзду за убитых щенков, еще раз сует зловонную от пороха и никотина руку в логово и уходит, так и не найдя одного, самого везучего.

Так и здесь. Все вроде бы вытравили, чтобы и не пахло прусским духом, — и вот на тебе!

Михаэль напряг извилины.

— Я все понял. Улица Толстого — это Театр-штрассе. Вперед!

Определил направление. Обогнул дома. Быстрым шагом пересек пустырь. Остановился, сориентировался и пошел к реке так быстро, что князь Мышкин перешел на рысь.

— Вот здесь. Должно быть здесь.

Михаэль стоял на основательно вытоптанном клочке земли. Самодельные ворота из дюймовых труб ржавели без краски по обе стороны поляны.

— Этого не может быть! — Князь бил ногой по земле, как застоявшийся конь тракененской породы. — Здесь пацаны устроили мини-стадион. Этого не может быть! Что скажет по этому поводу начинающий беллетрист?