Закодированный - Алексей Слаповский

– А я знаю?

В самом деле, если бы Виталий имел цель через час-другой повести женщину в секретную комнату, он прекрасно знал бы, что делать. А тут – любовь. Виталий вдруг понял (даже с каким-то испугом, словно уличил себя в симптомах неизвестной болезни), что ему даже не обязательно эту женщину прямо сегодня иметь. Можно и завтра, и даже послезавтра. Гораздо важнее уловить в ее взгляде, что он ей не противен, что нравится хоть немного, что, быть может, она тоже готова его когда-нибудь полюбить. И всё. И одним этим он будет счастлив.

Татьяна же думала о своем.

Она думала, что ждать возвращения Георгия, оставаясь честной женщиной, – мучительно. Думать: я тут ни с кем ничего, а он там с кем-то что-то – с ума сойдешь. Ибо, открыла Татьяна, тяжело, оказывается, быть хорошей, когда другой человек плох. Как-то даже стыдно. Вот почему, сделала она еще одно открытие, так много на свете плохих людей и так мало хороших, незавидная это участь – быть примером для других. Ты своей хорошестью усложняешь жизнь других, заставляешь их чувствовать себя ущербными. Вот почему, сделала Татьяна уж заодно и третье открытие, мы только делаем вид, что любим положительных людей, на самом деле обожаем гадов. Послушать то же радио – песни сплошь про воров и негодяев. Да и народные были про разбойников, если вспомнить. С гадами веселее, они не напрягают.

Татьяна знала про комнатки в «Золотой кружке». Лидию однажды один из ее приятелей водил туда, ей понравилось.

– Ты хочешь со мной подружиться? – спросила Татьяна.

– Можно так сказать, – согласился Виталий с этой формулировкой.

– Ну, пойдем дружить, – сказала Татьяна.

– Куда?

– А то не знаешь…

Виталий схватился за стакан.

– Не надо больше, – попросила Татьяна. – И учти, мне допоздна нельзя, дети ждут.

22

Вокруг Виктора столпились – он проигрывал уже десятую тысячу.

– Не лезь! – кричал он, пихая локтями. – Ставлю на красное, на пять, двенадцать, восемь!

Шарик затрещал, скача по лункам.

Выпало: черное и цифра двадцать пять.

– Ставлю на черное, пятнадцать, шесть, двадцать один!

Выпало: красное и четырнадцать.

– Ставлю все на зеро! – закричал Виктор, хватая груду оставшихся фишек и сваливая их кучкой на ноль.

Крупье пустил рулетку, кинул шарик.

Тот остановился на цифре пять – и тут же Виктор яростно повернулся к соседке, белокурой даме лет сорока весьма приличного вида. Без церемоний он схватил ее за ворот блузки и закричал:

– Ты что делаешь, гадюка? Ты в последний момент поставила!

23

Виталий обнял Татьяну и прошептал:

– Никогда такого не было.

Она тихо вздохнула и тоже обняла его.

24

Дама взвизгнула, рванулась. На пол посыпались камешки с разорвавшегося ожерелья.

Подбежали служители.

Сергей бросился на выручку, его оттолкнули.

Виктор сбил одного, другого, третьего.

Ему тоже отвесили по лицу. Кто-то сзади вцепился, рвал одежду.

25

Виталий срывал с Татьяны одежду задыхаясь.

– Не торопись, сама я… – прошептала Татьяна, закрывая глаза.

26

Виктор сбросил с плеч вцепившегося, развернулся, чтобы дать ему по роже, но тут самый опытный из охранников применил проверенный способ нейтрализации дебоширов: выхватив из кармана дезодорант, который у него всегда имелся на подобный случай, нажал на колпачок распылителя, пустил струю и поднес к ней зажигалку. Полыхнуло направленное вперед пламя. Это не опасно, если не подносить близко к лицу (что крайне важно, так как обладатели лиц – часто люди очень важные) и держит разбуянившихся на расстоянии.

Виктор отшатнулся, замахал руками – и рухнул.

И закрыл глаза.

27

Татьяна открыла вдруг глаза. И – словно пьяна была и протрезвела – увидела лицо Виталия, который, зажмурившись, склонился над ней, шаря, будто слепой, потерявший что-то, увидела стены в цветочных обоях, потолок с зеркалом, люстру с вентилятором, которая тихо крутила лопастями, не добавляя прохлады, а, наоборот, нагоняя жар.

Что я тут делаю, дура? – подумала она.

И, одним рывком сбросив с себя Виталия, вскочила и стала одеваться.

– Ты чего? Ты чего? – бормотал Виталий. – Это я от волнения. Я сейчас…

– Не надо! Извини, Виталя. Не сердись, если можешь…

28

Виктор не приходил в сознание, его отвезли домой, вызвали врача, тот сказал, что ничего страшного. Возможно сотрясение мозга при падении, но не обязательно. И вообще, это не потеря сознания, а просто глубокий сон.

Виктор спал долго, больше суток.

Ксюша с волнением ждала его пробуждения: надеялась, что теперь, после нового шока, он ее вспомнит. И всколыхнется в нем прежняя любовь, прежнее обожание, будет он опять носить ее на руках, заглядывать в глаза и твердить, что готов ради нее на все. Соскучилась Ксюша по такому отношению и по таким словам.

Но Виктор, очнувшись, не только не вспомнил ее, а вообще не узнал.

И Сергея не узнал.

На окружающее смотрел бессмысленно и тупо.

Молча.

Пригласили снова консилиум; Виктор выслушал вопросы врачей, не отвечая, бросил в них подушкой и отвернулся.

Врачи поставили диагноз, заключавшийся в том, что никакого диагноза поставить нельзя. Похоже на ступор, на внезапное слабоумие, на послешоковую заторможенность. Надо подождать.

Ксюша и Сергей ждали день, другой, третий – положение не менялось. Виктор валялся на постели, безучастно глядя в телевизор, или бродил по комнатам и по двору в халате и тапочках.

– И что теперь? – совещалась Ксюша с братом. – Он еще хуже стал, он теперь совсем как овощ. А деньги, между прочим, тают. А новых нет – и без него не будет.

– Надо его дела в свои руки взять, тогда будут деньги, – жестко сказал Сергей.

– А кто возьмет?

– Мы с тобой. Пусть он генеральную доверенность напишет.

– На что?

– На всё.

Пригласили нотариуса, юриста, оформили бумаги, как полагается. Все движимое и недвижимое, все капиталы, что имелись, все дела, связи и нити – все перешло к Сергею и Ксюше.

Виктор подписал бумаги безропотно, даже, похоже, не поняв, что остался без копейки и без имущества.

Заодно оформили и развод.

Ксюша заплакала.

– Ты чего? – удивился Сергей. – Ты теперь богатая самостоятельная женщина. А его можно на помойку выбросить.