Благодетельница - Елена Модель

– Ага, человеком! – горько усмехнулся Зиновий Львович. – За нами смерть по пятам ходила.

– Ну и что, она и сейчас за мной по пятам ходит. Только время сейчас поганое. Народ обмельчал, молодежь совсем озверела. У них только доллары в глазах мелькают. Ни ума, ни совести!

– Ага, а у нас только Ленин в глазах мелькал с отцом народов Сталиным – это лучше было?

– Конечно, лучше! У нас идея была.

– У них тоже идея, – защищал молодежь Зиновий Львович, – только другая.

– Какая же?

– Они жить хотят по-человечески.

– Они-то хотят, да нам не дают.

– Да кто тебе не дает? Ты инвалидный «Запорожец» получил? Получил.

– Так это еще при советской власти было!

– А сейчас мы просто своими правами не интересуемся, поэтому ничего не получаем.

– Ха-ха-ха, – прокашлял Владимир Петрович, – да нету у тебя никаких прав! – Он выпил и, зажав в культяпке кусок колбасы, принялся жевать, искоса саркастически поглядывая на товарища.

– А вот и есть! – вдруг оживился Зиновий Львович и тоже пригубил рюмочку. – Значит, говоришь, не думает о нас никто? А вот это видел? – Он запустил руку в карман и, достав оттуда бумажку, ударом кулака припечатал ее к столу.

Владимир Петрович с удивлением рассматривал клочок бумаги, похожий на квитанцию из прачечной.

– А это что?

– Талон. – Гольдберг выпрямился и посмотрел на товарища победоносно, сверху вниз.

– Какой еще талон?

– А вот такой, из синагоги. Приглашают получить к празднику еврейской пасхи продуктовую посылку из Израиля. Ты при своей хваленой советской власти посылки из Израиля получал? Это тебе не горошек с гречкой!

– Из Израиля? – обескуражено произнес Зябкий и еще раз повернул на столе бумажку. – Слушай, Зям, а ты чего, в Бога поверил, что ли?

– При чем здесь Бог?

– А при чем здесь синагога?

– А-а. Да это дочка меня записала, – смутился Зиновий Львович. – Ты, говорит, отец, сам никогда ничего не попросишь, так, может, хоть здесь о тебе позаботятся.

– Вот молодец твоя Галка! Давно бы так! – одобрил Владимир Петрович. – А то твоя нация вон какими делами заворачивает, – он описал в воздухе беспалой рукой широкий круг, демонстрируя тем самым размах еврейских дел, – а ты какой-то выродок, ей-богу.

– Да уж какой есть. Знаешь что, Володь, давай-ка, собирайся, – вдруг оживился Гольдберг.

– Куда?

– В синагогу поедем, заказ получать.

– Не-е… – протянул Зябкин, глядя с тоской на бутылку. – Мы, вон, еще не закончили, куда я поеду?

Но в Зиновии Львовиче проснулся героический дух.

– Поехали! – настаивал он. – Мы по дороге еще одну бутылку прихватим и под израильскую закусочку… А?

– Еще одну?.. – Владимир Петрович задумался. – Не знаю…

– Чего тут думать-то? На метро пару остановок. Через час вернемся и пировать будем. Ты подумай только, из Израиля! Там, небось, сплошные деликатесы. Поехали?

– Ну, вижу, ты уже загорелся, – как бы нехотя согласился Зябкин, про себя прикидывая, когда он в последний раз ел вкусненькое. – Тебя уже не остановить. Ладно, давай по маленькой, и пойдем. – Владимир Петрович взялся было за бутылку.

– Нет, – остановил его Зиновий Львович. – По маленькой, когда вернемся, а то не доедем.

– Ладно, – крякнул Владимир Петрович и с усилием поставил недопитую бутылку на стол. – Подожди, я только оденусь.

Через несколько минут друзья вышли из подъезда и направились в сторону метро. Владимир Петрович, высокий и грузный, шел, крепко переставляя ноги, по-стариковски припечатывая каждый шаг, и рядом с ним, опираясь на руку товарища, с трудом ковылял маленький и щуплый Зиновий Львович. Фронтовое ранение сильно укоротило его правую ногу, в результате чего в фигуре произошел значительный перекос. Вся правая сторона вместе с плечом съехала вниз, и при ходьбе он раскачивался из стороны в сторону, как маятник. Прохожие равнодушно смотрели на бредущих бок о бок стариков, безразличные к этой старой, отжившей свой век беде. Уже давно народились и заполонили московские улицы новые беды, и теперь сострадания на всех не хватало.

– Вот увидишь, – говорил на ходу Гольдберг, непроизвольно толкая приятеля в бок, – синагога – это серьезное учреждение, из-за границы для нас, стариков, заказы получают.

– Слушай, – остановился Владимир Петрович, – а может, там не только продукты?

– А что же?

– Ну, я не знаю. Техника какая-нибудь, одежда…

– Может быть… – мечтательно произнес Зиновий Львович и опять пошел раскачиваться из стороны в сторону.

Через час приятели, наконец, добрались до цели. У синагоги собралась небольшая группка людей, человек десять-пятнадцать, не больше. Они все время пытались выстроиться в очередь, но линия не держалась, разваливалась, и люди, как стадо растерявшихся овец, опять сбивались в кучку. Все они были пожилые, лишенные в силу возраста всякой индивидуальности и похожие друг на друга, как члены одной семьи, в сильно поношенной одежде, с виноватым выражением на уставших, помятых лицах.

– И вот это синагога?! – воскликнул Зябкин, глядя на обшарпанное, сильно нуждающееся в ремонте здание. От разочарования он даже остановился. – А вот это евреи?! – Он перевел недоумевающий взгляд на группу беспомощных стариков и старух. – Зям? – Владимир Петрович поглядел на приятеля, как бы призывая его исправить недоразумение.

– А ты что думал? – горько усмехнулся Зиновий Львович. – Что мы все в золоте купаемся?

– Не в золоте, но все-таки… – Владимир Петрович тяжело дышал, сказывалась усталость от дальней дороги.

– Ладно, ты передохни, – Зиновий Львович заботливо похлопал приятеля по спине, – а я пойду разузнаю, что к чему. – Он повернулся и зашагал дальше ныряющей походкой, вопреки всем законам физики каким-то чудом удерживаясь на ногах. – Товарищи! – начал он еще издалека. Группа стариков вздрогнула, как встревоженная стайка птиц. – Где здесь талоны отоваривают?

Народ безмолвствовал. Старики разглядывали вновь прибывшего с любопытством, для начала прицениваясь – свой или не свой.

Зиновий Львович запустил руку в карман и достал помятый талон.

– Посылки из Израиля здесь дают? – он выставил руку с талоном вперед.

Старики прищурились, разглядывая бумажку, и, разглядев, заговорили все разом:

– Мы уже час здесь стоим, – выкрикивал один, выбрасывая кверху обе руки.

– Безобразие! – причитала интеллигентного вида старушка.

– Ничего не изменилось, – качал головой дед с ясными, детскими глазами.

В этом хоре можно было разобрать что угодно, кроме ответа на поставленный вопрос.