Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Дело было в седьмой день седьмого месяца, когда на небе тайно встречаются Пастух и Ткачиха.[83]В доме царила жара, а комаров было столько, что казалось, они цепляются ногами. Матушка расстелила под гранатовым деревом циновку; мы сначала уселись на неё, а потом улеглись, слушая её рассказы вполголоса. Вечером прошёл небольшой дождь. «Это небесная Ткачиха льёт слёзы», — сказала матушка. Воздух наполнился влагой, изредка налетал прохладный ветерок. Над нами поблёскивали листья. В пристройках солдаты зажгли самодельные свечи. Комары просто одолевали, хоть матушка и пыталась отгонять их веером. В этот день все сороки в мире собирались в небесной синеве и, примкнув друг к другу клювами и хвостами, возводили мост через катящую серебряные валы реку, чтобы на нём могли встретиться Ткачиха и Пастух. Дождь и роса — их слёзы. Под тихое бормотание матушки мы с Няньди, а также сынок Сыма всматривались в усыпанное звёздами небо, выискивая именно те, о которых она говорила. Даже восьмая сестрёнка, Юйнюй, задирала голову, и глазки её сверкали ярче звёзд, увидеть которые ей было не дано. В проулке тяжёлой поступью прошли сменившиеся часовые. Из полей доносилось кваканье лягушек, а в сплетениях гиацинтовых бобов на заборе застрекотала другая ткачиха,[84]выводя свои трели. Во мраке шарахались большие птицы, мы видели их смутные силуэты и слышали шелест крыльев. Пронзительно верещали летучие мыши. С листьев звонкой капелью скатывалась вода. На руках у матушки посапывала Ша Цзаохуа. В восточной пристройке по-кошачьи взвизгивала третья сестра и в свете свечи покачивалась большая тень немого. Они уже стали мужем и женой. Их брак засвидетельствовал комиссар Цзян, и тихие покои, куда приносили подношения Птице-Оборотню, превратились теперь в покои брачные, где Линди с немым предавались своим страстям. Птица-Оборотень часто выбегала во двор полуголая, и один солдат так засмотрелся на её прелести, что немой ему чуть голову не открутил.

— Поздно уже, спать пора, — сказала матушка.

— В доме жарко, комары, можно мы здесь поспим? — заныла шестая сестра.

— Нет, — отрезала матушка. — Роса вам не на пользу. К тому же есть тут любители цветочки собирать… Вроде даже слышу их речи: один говорит, давай, мол, сорвём цветочек. А другой отвечает: «Вот вернёмся и сорвём». Это духи пауков переговариваются, они тем и занимаются, что юных девственниц совращают.

Мы улеглись на кане, но сон не шёл. Лишь восьмая сестрёнка, как ни странно, сладко уснула и даже пустила слюнку. От комаров жгли полынь, и едкий дым лез в нос. Свет из окон солдат попадал в наше окно, и можно было рассмотреть, что делается во дворе. В туалете гнила, распространяя вокруг жуткую вонь, протухшая морская рыба, которую прислала Лайди. Вообще-то она присылала много чего ценного — отрезы шёлка, мебель и антиквариат, — но всё реквизировал отряд подрывников. Еле слышно звякнула задвижка на двери.

— Кто там? — строго окликнула матушка, нащупывая в головах кана тесак для овощей. В ответ тишина. Наверное, послышалось. Матушка положила тесак обратно. На полу перед каном попыхивала красными сполохами плетёнка из полыни.

Неожиданно рядом с каном выросла чёрная тень. Матушка испуганно вскрикнула. Шестая сестра тоже. Фигура метнулась к матушке и зажала ей рот. Та вцепилась в тесак, уже готовая нанести удар, и тут раздался голос:

— Мама, это я, Лайди…

Тесак выпал из руки матушки на соломенную циновку. Старшая дочь вернулась! Сестра стояла на кане на коленях, еле сдерживая рыдания. Изумлённые, мы вглядывались в её слабо различимые во тьме черты. Местами на её лице поблёскивали какие-то кристаллики.

— Лайди… девочка моя… Это правда ты? Ты не призрак? А даже если и призрак, я не боюсь. Дай мама рассмотрит тебя хорошенько… — Матушка стала шарить в головах кана, ища спички.

Лайди остановила её.

— Не зажигай огня, мама, — тихо проговорила она.

— Лайди, дрянь бессердечная, где вас с этим Ша носило все эти годы? Сколько страданий ты принесла матери!

— В двух словах не расскажешь, мама. Скажи лучше, где моя дочь?

— Мать называется… — вздохнула матушка, передавая сестре сладко спящую Ша Цзаохуа. — Родить ещё не значит поднять, скотина и то… Из-за неё твои сестрёнки, четвёртая и седьмая…

— Придёт день, мама, я отплачу вам за всё доброе, что вы сделали для меня. И четвёртой и седьмой сестрёнкам тоже.

Тут подала голос Няньди:

— Сестра!

Лайди подняла лицо от Ша Цзаохуа:

— Шестая сестрёнка. — Она погладила её по голове. — А где Цзиньтун, Юйнюй? Цзиньтун, Юйнюй, помните хоть свою старшую?

— Если бы не отряд подрывников, — продолжала матушка, — вся семья с голоду бы уже перемёрла…

— Мама, эти Цзян и Лу негодяи последние.

— К нам они хорошо относятся, истинная правда.

— Мама, это план у них такой, они Ша Юэляну письмо прислали с требованием сдаться, а в случае отказа собираются взять нашу дочку в заложники.

— Да разве такое возможно? — охнула матушка. — Они-то пусть себе бьются, а ребёнок при чём?

— Мама, я вот и пришла, чтобы дочку спасти. Со мной десяток людей, и нам нужно уходить, чтобы Лу с Цзяном остались с носом. Как говорится, долгая ночь — множество снов, вашей дочери пора…