Словарь лжеца - Эли Уильямз

Музей ночью полон странности теней. Из ниш и углублений проступают экспонаты со странно тяжелыми веками, или же рты у них кажутся приоткрытыми на дюйм, когда проходишь мимо. Трепсвернон оделся в нечто более всего напоминающее парадный костюм и ждал на боковой улочке подле Британского музея до того часа, когда ночь сплавилась с утром. В три часа мимо него к зданию прошла компания мужчин и женщин. Все они были закутаны от холода, но порой посверкивало и убранство попышнее: под накидками и палантинами топорщились шифон и шелковый муслин. Во внезапном ломтике света возникла фигура – привратник с сигаретой во рту. В дверях обменялись словами, и Трепсвернон увидел, как компанию вводят внутрь.

Он весь подобрался: Я ей покажу, я ей покажу, – и зашагал через Монтэгю-стрит. Привратник оглядел его с ног до головы.

– Вам известен пароль? – спросил он.

– Не известен, – ответил Трепсвернон.

Поскольку честность – лучшая политика, мужчина пожал плечами, и Трепсвернона ввели в пустую прихожую. Там его приветствовал очень тихий, учтивый молодой человек в ядовито-желтом жилете и подтвердил, что он здесь и впрямь для обслуживания сегодняшнего кутежа. Трепсвернон до того устал и вообще ощущал в себе такую онемелость, что даже не закатил глаза, услышав такое нелепое слово.

– Я пришел ради благотворительности, – произнес он.

– Главное – натворить, – отозвался юноша, и Трепсвернон заметил, как от остроты эвфемизма у него блеснули глаза. – Сюда, сударь. И, сударь… – продолжал он, – я уверен, вы понимаете, что увеселения намерены быть частным делом, и я бы просил вас по выходе из помещения музея не быть без нужды неосмотрительным касаемо происходящего, ваших компаньонов по нему, природы предметов искусства…

Трепсвернон не стал перебивать взволнованного лепета юноши и позволил словам того отскакивать от паркетного пола и лепных стен, пока они шли по темным залам и коридорам. Проходы эти ему были смутно знакомы по случайным посещеньям Читального зала или визитам сюда в выходные, когда он пытался нащупать хоть какой-то интерес к Schatzkammer вещей, а не слов, – в порядке хоть какого-то отдохновенья от «Суонзби-Хауса». Шли они так споро, однако, что какое бы ощущенье ни возникло у Трепсвернона о том, какую часть музея они минуют или в какую сторону движутся, вскоре оное пропало. Они открывали тяжелые двери и стремглав проскакивали боковые коридоры. Раздавался лишь стук их шагов, пока – после чуть ли не целой вечности – Трепсвернон не услышал перезвяк стекла и напевы музыки, мраморными шариками раскатывавшиеся в воздухе. За последний поворот – и по полу кляксою расплескался медовый свет свечей. Его спутник отодвинул бархатную занавесь,

фнак…

* * *

Что сказать о сборище, когда он его обнаружил? Конечно, в первую очередь убранство. Трепсвернон слышал о «Секретуме» и его содержимом, о его вакхических мраморах, tableaux, статуях, деталях кладки, чашах, украшеньях – все непристойны и выставляются лишь для немногих избранных. Имелись там артефакты, сочтенные чересчур спорными или слишком растлевающе эротичными для публичного показа, и все же вот они все – в своих ящиках, на постаментах, в освещенных свечами витринах. Трепсвернон узрел напористую, щетинистую оргию сокровищ.

Д-р Джонсон как-то раз заметил: «Надеюсь, я не замарал пальцев», – когда его поздравили с невключением в его «Словарь» некоторых непристойных слов. Таково господствующее представление, думал Трепсвернон, минуя глазированную керамическую вазу, искусно вылепленную так, чтобы служить монументальной одой приапизму. Мысль о том, что вульгарность не обязательно должна включаться в словари, если ее не могут оценить на каком-то возвышенном филологическом уровне, вполне широко распространена. Некоторые выставленные здесь предметы явно происходили из античности: тщательно протерты от пыли и отполированы так, чтобы каждый уголок и щелочка производили сильнейшее воздействие. Текстуры мраморных фигур бликовали и казались росистыми – такими сделали их мастера своего ремесла, – и куратор, перед коим стояла бы задача написать каталоги подобной выставки, с большим трудом подбирал бы синонимы к полногрудая, напряженный, похотливый, грубый и непристойный.