Чистота - Эндрю Миллер

– Да.

– Давайте объяснимся начистоту, – говорит она.

– По-моему, я все ясно объяснил.

– Вы хотите взять меня в любовницы?

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной.

– Что значит «осталась»? Вы хотите сказать, жила с вами?

– Да.

Вот сейчас, думает он, она откинет голову и расхохочется. С презрением скажет, что он не соображает, что говорит. И это правда. Не соображает. Это ли он хотел ей сказать? «Живи со мной»? Или просто произнес самое невероятное, что пришло в голову? Он готовится ответить что-то грубое, прогнать ее, лишь бы отомстить за свое унижение, но когда вновь раздается ее голос, он звучит серьезно и тихо. Почти ласково.

– Вы когда-нибудь раньше жили с женщиной? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает он. И потом, спохватившись: – Твой вопрос касается практической стороны дела? Ты боишься, что я не знаю, как вести себя с женщинами?

– Мы плохо знакомы друг с другом, – отвечает она.

– Но все же знакомы.

– Когда мы познакомимся ближе, возможно, вы сочтете, что у меня дурной характер. А я то же самое подумаю про вас.

– Ты не хочешь жить со мной?

– Я этого не сказала. Только мне кажется, вы не задумывались… обо всем, о чем надо было задуматься. Не задумывались как следует.

– Ты ошибаешься, – говорит он.

– Или вы ошибаетесь.

– Я не ошибаюсь.

– Ха! Не нравится, когда вам противоречат?

Она складывает губы трубочкой, как если бы на рынке торговалась с хитрым и упрямым продавцом. Потом опускает глаза и медленно скребет носком ботинка по булыжнику мостовой.

– Я вам нравлюсь, – говорит она.

– Да.

– Почему?

– Почему?

– Вы должны знать, – говорит она.

– Конечно, – отвечает он, хотя на самом деле ему никогда не приходило в голову, что для того, чтобы нравиться, должна быть причина. – Ты посмотрела на меня, – объясняет он.

– Я вас заметила?

– Да.

– Это правда, – говорит она. – Я действительно вас заметила.

– Ты покупала сыр, – напоминает он.

Она кивает.

– Вы казались каким-то потерянным.

– Ты тоже.

– Потерянной?

– Не на своем месте.

– Если бы я согласилась на ваше предложение, – говорит она после одной из пауз, во время которых она, похоже, осторожно взвешивает каждое его слово, – то мне бы хотелось быть свободной в своих поступках. Мне слишком много лет, чтобы подчиняться чьим-то приказам.

– Ты будешь свободна.

– Но если вы когда-нибудь меня ударите…

– Не ударю.

– Я слышала, одному человеку вы приставили нож к горлу. Тогда вечером на Сен-Дени.

– Это был не нож, а ключ.

– Ключ?

– Да.

– Потому что он меня оскорбил?

– Да.

– Он будет не последний.

– Значит, я буду с ними драться.

– Ключом?

– Ты могла бы переехать в ближайшее время, – говорит он. – У тебя много вещей?

– Одежда, – говорит она. – Книги.

– Книги?

– А вы думали, я не умею читать?

– Нет. Я так не думал.

– Мне бы хотелось иметь больше книг. Хороших изданий. А не этих по пятнадцать су, которые разваливаются в руках, стоит только раскрыть.

– Да, – соглашается он. – Не этих.

– И еще театр. Я так давно не была в театре.

– Театр, – говорит он. – Мне бы тоже хотелось пойти в театр.

Некоторое время они оба молчат, успокоенные. Даже на улице наступило временное затишье – кругом ни души. Весьма вероятно, думает Жан-Батист, из одного из этих окон за ними наблюдает сейчас какой-нибудь сосед, знающий, кто они такие. Но инженеру решительно все равно.

– Это вы? – спрашивает она, повернувшись и глядя наискосок через улицу на ставни галантерейщика, где черной краской выведены слова – очередная угроза господина Кайло сильным мира сего. На сей раз говорится о печальной участи, ждущей коменданта Бастилии. Надпись появилась неделю назад, и ее до сих пор не замазали.

– Ты знаешь мое имя, – говорит он.

– Я знаю оба, – говорит она и впервые открыто улыбается ему.