Горячее молоко - Дебора Леви

В темноте мраморный купол клиники Гомеса, подсвеченный откуда-то из зарослей суккулентов, напоминал призрачную одинокую женскую грудь. Молочного цвета, с прожилками — этакий материнский маяк среди лилового моря кермека. Ночная грудь под яркими звездами, безмятежная, но зловещая. Если это был маяк, какие знаки подавал он мне, запаниковавшей, трясущейся посреди пустыни? Назначение маяка — показывать нам, как обойти зону риска и добраться до тихой гавани. Но мне давно казалось, что на протяжении, считай, всей моей сознательной жизни зоной риска оставалась для меня мать.

Стеклянные двери купола бесшумно открылись, и я вошла в это мраморное чрево, не понимая, зачем я здесь и чего ищу. К колонне прислонился спиной ко мне молодой врач, который набирал номер на мобильном телефоне. Освещение было тусклым, сумеречным. Я направилась в кабинет Гомеса, даже не подумав, сидит ли в такое время консультант на рабочем месте и, если он действительно там, как мне держаться, но больше идти было некуда. Я постучалась в дубовую дверь. Стук получился глубоким и гулким, не то что по мрамору, на котором все упавшее разбивалось вдребезги. Мне никто не ответил; я толкнула тяжелую дверь плечом, и она отворилась. В кабинете никого не оказалось. Компьютер был выключен, жалюзи опущены, кресло Гомеса пустовало. И все же здесь чувствовалось постороннее присутствие. В воздухе висел темный, нутряной запах не то крови, не то печени. Я посмотрела под ноги. В дальнем углу кабинета на животе лежал Гомес, уставившийся в какую-то картонную коробку. Я видела подошвы его штиблет и очки, сдвинутые на серебристое темя. Он повернул голову, чтобы посмотреть, кто к нему пожаловал, и, завидев меня, похоже, удивился. Приложив палец к губам, он жестом поманил меня к себе. Я на цыпочках дошла до коробки и опустилась на колени рядом с Гомесом. Кошка Джодо принесла котят. Три мокрых сморщенных комочка пристроились к материнским соскам. Кошка, растянувшись на боку, время от времени принималась слизывать со своих детенышей кровяные сгустки.

Гомес придвинулся к моему уху.

— Видите, у них еще не прорезались глазки. Слепые котята находят мать по запаху. Каждый уже облюбовал для себя сосок и толкает маму лапками, стимулируя выделение молока.

Джодо встревоженно посмотрела на Гомеса, когда тот легонько, одним пальцем почесал ей за ухом.

— Она облизывает вот этого и тем самым его согревает. Видите, он самый мелкий из помета. Облизывая слабого, она передает ему свой запах.

Я сказала, что мне срочно нужно с ним переговорить. Прямо сейчас.

Он помотал головой.

— Сейчас не время. Я принимаю только по записи, София. А кроме того, ваш громкий голос пугает моих питомцев.

Я разрыдалась.

— Кажется, я убила маму.

Он почесывал Джодо. Но при этих словах палец его замер.

— Каким же образом?

— Оставила ее на дороге. А она не ходит. Докторский палец возобновил поглаживание белой шерстки.

— Откуда вы знаете, что она не может ходить?

— Может. Но не ходит.

— Как это понимать?

— Она не может ходить быстро.

— С чего вы взяли, что она не может ходить быстро? Ваша мать — еще не старая женщина.

— Нужно быстрее.

— Но ходить-то она может?

— Не знаю. Не знаю.

— Если вы оставили ее посреди дороги, значит, вам известно, что она может ходить.

Мы перешептывались над котятами, которые сосали и брыкались, лизали и толкались.

— Ваша мать встанет и отойдет на обочину.

— А вдруг грузовик не затормозит?

— Какой грузовик?

— На нас издали двигался грузовик.

— Издали?

— Да. Но он приближался.

— Однако был еще далеко?

— Да.

— Значит, она успела отойти.

На котят капали мои слезы.

Гомес отстранил меня от коробки.