БИЧ-Рыба - Сергей Кузнечихин

Но долгие радости, очевидно, не для нас. В комнату заявился председатель студсовета Федя Проценко со свитой. Не специально ко мне – просто очередной санитарный рейд по борьбе с мелкими недостатками. Приблизительный срок операции нам подсказали – посуда была сдана, пол надраен, койки заправлены набело: приходите свататься, мы не станем прятаться. Пришли. Придраться не к чему. И тогда Федя указывает на картинки. Красоту безобразием обзывает. Голос возмущенный, а глазоньки-то липучие. И свита его тоже не отворачивается. Ругаться с выдвинутыми начальниками я не собирался, знал бы, что претензии будут, снял бы перед их приходом. Но мне, дураку, думалось, что никаких приличий я не нарушаю, наоборот, на похвалу рассчитывал. Потому и спросил с чистым сердцем, что он имеет в виду. А Федя пальцем в стенку тычет и кричит:

– Кто это такие? Почему порнографию развели?

Чемпион, говорю, и знаменитая актриса. Про актрису на ходу придумал, даже имя какое-то нерусское назвал.

– А мне какая разница – чемпион или нет. Если голый, значит – порнография. – Говорит про гавайца, а пялится все-таки на мулатку, да и как на нее не смотреть, если она вся из себя. Даже Федя это понимает, но сказать стесняется.

Ну и я в том же духе, не касаясь женщин, спокойными словами говорю, что люди сфотографированы в пляжных костюмах, а обезьяна в естественном виде, как и положено натуральному животному.

Свита захихикала, и он принял это за оскорбление. Морда сразу же, как погоны милиционера, сделалась.

– Убрать, – орет, – немедленно!

Если бы не такой тон, я бы, наверное, и убрал. Первокурсник все-таки – куда мне с властью тягаться. Но если уж закричали… Не бросаться же приказ исполнять. Не в армии пока что. Стою. На всякий случай, помалкиваю.

А он совсем раскипятился:

– Убрать! Кому сказал!

Я ни с места. Руки по швам.

Тогда он перегнулся над кроватью и сдернул сам. Ладно бы хоть себе замылил, так нет же – разорвал на мелкие кусочки и на пол бросил. Санитарный рейд называется… Фельдфебель – он всегда фельдфебель. Его и в председатели студсовета выдвинули только за то, что койку идеально заправлял, ну и партийный, конечно, был, еще с армии, других заслуг за ним не числилось. Разве что упорство?! Но это с какой стороны посмотреть. Толковому парню оно, может быть, и в пользу, а дураку – всегда во вред.

Надругался он над бедной обезьянкой, вывел в своей черной тетрадке нехорошую оценку против нашей комнаты и удалился наводить дальнейший порядок.

А что мне делать?

Собрал клочки с пола. Но красота – штука цельная, в обрывках она умирает. Пришлось нести в мусорное ведро.

Неделя прошла, потом вторая… Сплю плохо, даже аппетит потерял. Вы когда-нибудь видели первокурсника из общаги, страдающего отсутствием аппетита?

Вот именно. Болезнь. Нервная почва истощилась, пересохла и потрескалась.

Чтобы хоть как-то утешиться, повесил на место прежних картинок портрет Карла Маркса. А что? Мужчина видный. Борода шикарнее, чем у самого Фиделя Кастро, любимого героя нашей юности.

С Марксом на стене вроде как и поуютнее стало. И сон появился, и аппетит.

Подошло время очередного санитарного рейда. Заявляется Федя и сразу же упирает взгляд в стенку над моей койкой. А соображаловка-то несмазанная. Смотрит и не врубается.

– Кто это? – спрашивает.

– Маркс, – говорю, – неужели в первый раз видишь?

У Феди сомнение не только в глазах, но и во всей фигуре. То на меня посмотрит, то на вождя. Как будто мы похожими должны быть. Свита за его спиной смех глотает. Их тоже понять можно – и хочется, и колется. Сами судите, разве может советский студент, да еще и партийный, Маркса не узнать. А Федя ухитрился. Потом, конечно, сообразил и с перепугу – в крик:

– Почему повесил?

А что я мог ответить? Нравится, говорю, разве нельзя?

– Нельзя! – кричит. – Не положено!

Спрашиваю – на каком основании? А он совсем растерялся, единственная извилина, и та отказала. Надо бы тормознуть, а он газует.

– Снимай немедленно!

Я в общем-то не мстительный и лежачих бить не приучен, но там не удержался. Снимай, говорю, сам, если он тебе мешает. И Федя уже потянулся было, чтобы сорвать по старой привычке, да вдруг одумался, руку отдернул и тихонечко, вкрадчиво так, спрашивает:

– А с чего ты решил, что он мне мешает?

– Ну как же, говорю, ты же только что требовал, чтобы я снял.

– Не вали с больной головы на здоровую, я не говорил, что мне мешает Карл Маркс, – высказал и на свиту оглядывается, поддержки требует.

Те молча кивают. Но ему этого мало, требует, чтобы вслух засвидетельствовали. И ведь нашлась перепуганная активисточка – поддакнула, успокоила начальника. После этого он в темпе крутанул быстрым глазом по комнате – все, мол, нормально, санитария на уровне, отметку поставил и – задний ход. Вышли. Я еще и засмеяться не успел, а дверь открывается – и снова Федя на пороге.

– Ты почему его повесил?

Нравится, говорю, сколько можно повторять. Он снова задумался. Потом подошел к койке, удостоверился, что это действительно Маркс, и говорит:

– Смотри, Петухов, если с ним что случится – махом из института вылетишь.

– Это как понимать, – переспрашиваю, – мне что, его теперь и снять нельзя?

– А это уже твое личное дело, сам думай.

Припугнул и сразу же успокоился, опять себя начальником почувствовал. Ушел с расправленными плечами. Был конфуз – и нет конфуза. А мы, дураки, полагали, что у него единственная извилина. Может, и действительно – одна, но зато такая надежная, если уж приспичит, она как червяк: и в кольцо, и в волну, и в струну – одним словом – начальственная извилина.