Переплетчик - Эрик Делайе

Анна-Франсуаза гуляла среди гостей с видом королевы. В принципе таковой она и была, по крайней мере, на данный момент. В начале года предполагали, что праздник почтит своим присутствием сам Людовик, но в последние дни июля скоропостижно скончалась королева-консорт Мария Терезия[83], и король, жену не любивший и не то чтобы очень скорбевший по её утрате, был вынужден соблюдать показной траур, дабы не оскорблять общество. Во время траура он не посещал увеселительные мероприятия и потому просто прислал подарок в виде прекрасного колье с бриллиантами. Тут стоит заметить, что Людовик недолго пробыл вдовцом и годом позже женился на своей фаворитке Франсуазе д’Обинье.[84]Так или иначе король не оказал практически никакого влияния на ход нашего рассказа.

Все остальные на празднике, длившемся три дня и три ночи, присутствовали. Высшие коронные чины, герцоги, графы и маркизы собрались для того, чтобы почтить дочь затворника де Жюсси и — что немаловажно — выяснить, насколько реально породниться с этой странной и очень обеспеченной семьёй.

Ни одного дня, ни одного часа Анна не могла найти себе покоя. Не в том плане, что ей приходилось беседовать с незнакомыми доселе людьми, принимать участие в играх, наряжаться к маскараду, имевшему место на второй день, но в плане духовном. Когда все кричали от восторга в процессе бросания лисицы[85], Анна-Франсуаза смотрела на подлетающие вверх грязно-рыжие комки и думала о том, чего у неё не получилось. Она вспоминала плеть, занесённую над обнажённой, иссечённой шрамами спиной Одноглазого, и первый удар этой плетью, и окровавленные куски плоти, летящие на её платье, и звяканье крючьев о каменный пол. Она вспоминала жар, исходящий от клейма, и вспоминала свои руки, выпускающие рукоять, так и не донеся печать до чресл наказуемого.

«Каждому своё, — назидательно говорил Жюль и предлагал: — Возможно, вы хотите попробовать ещё и вот это, смотрите, он ещё немало проживёт». Но Анна уже ничего не хотела. Она почувствовала чёткую грань между игровой жестокостью, поркой в объятьях Эроса, и настоящим наказанием. Когда она покидала пыточную, Жюль усмехался, а Одноглазый, почти не пострадавший, тяжело дышал от страха, потому что он знал, что теперь-то ему точно не поздоровится.

Анна вспоминала это и понимала, насколько отец её всё-таки умнее. Она не хотела признавать свою собственную неправоту перед самой собой, но уже её согласие на брак по расчёту говорило о многом: всё-таки Анна-Франсуаза взрослела.

Второй фактор, портивший праздник, был гораздо более значим. Каждого кавалера, присутствующего на приёме без супруги, Анна воспринимала как потенциального жениха и пыталась представить, каков он в быту и в постели. Она отбросила стариков, но молодых и мужчин среднего возраста вокруг хватало. Она следила за отцом, изучала его собеседников и в итоге пришла к выводу, что как минимум три представителя знати претендуют на её руку здесь и сейчас. Она не знала, сделал ли герцог свой выбор, но в определённой мере сделала свой.

Трое мужчин, выделенных Анной из толпы, были маркиз де Лье, маркиз де Жан-Жако и герцог де Торрон. Первому было двадцать шесть лет, он был несколько полноват, но, впрочем, более или менее строен и слыл невероятным остроумцем. Прежде чем изречь остроту, он требовал тишины и внимания, насупливал лоб, а затем чётко, по слогам, проговаривал придуманную только что фразу (впрочем, иногда он использовал и «домашние заготовки»). Анну это смешило, причём комичным были не сами остроты де Лье, а его напыщенный вид и осознание собственного недюжинного ума. Анна предполагала, что таким мужем легко будет вертеть направо и налево, требовать от него любых щедрот, плюс ещё содержать на его деньги армию любовников. Слишком уж самоуверен был молодой маркиз, слишком демонстративен. Во время беседы с Анной он рассыпался в комплиментах (причём Анна замечала, что комплимент требует не меньшего напряжения, нежели острота, маркиз точно так же комично морщил лоб) и пытался беседовать с ней о вещах простых и «женских» — новых достижениях парфюмерной отрасли (в духах он разбирался прекрасно), фасонах платьев и прочей дребедени; иногда его монологи — так как Анна не всегда успевала вставить хотя бы словцо — заполнялись сплетнями, которые девушке были совершенно неинтересны, поскольку она не знала большинство действующих лиц. В общем и целом маркиз де Лье Анну устраивал. Волевой женщине вполне подходил безвольный мужчина.