Как ловить рыбу удочкой - Алексей Варламов

— А я думала, вы меня уже забыли, — сказала она, улыбаясь и протягивая обе руки.

Мы поехали на следующий день в Мелихово, и были одни во всей усадьбе. Бродили по маленькому дому, рвали яблоки в саду, а потом шли пешком до трассы и вернулись в город счастливые, как дети.

Но затем потянулась эта нелепая разорванная жизнь, у нее пошел в школу ребенок, и мы стали видеться реже. Когда же встречались, то больше не бродили по Москве, а сидели вечерами в моей комнатке. Она готовила ужин, и можно было подумать, что это и есть наш дом и наша совместная жизнь. Но как бы ни было нам хорошо, я всегда помнил, что осталось два часа, час, десять минут и сейчас она поднимется и уйдет в сырую мглу этого города, а я, проводив ее до пустыря, поплетусь грязными проходными дворами к высотному зданию над рекой и буду долго глядеть на далекие огни. Мне было неприятно, что она уходит слишком беззаботно и легко, приглашая меня вести себя точно так же. А мне раз от раза все давалось тяжелее.

— Ну что с тобой? Хочешь я не буду больше приходить? — сказала она однажды. — Ты же сам говорил, что тебе здесь не нравится. Ты скоро поедешь домой, и тебе там сразу дадут лекции читать, защитишься, книжки умные напишешь. Студентки будут от тебя без ума. Выбери самую хорошенькую и женись. Она тебя боготворить станет за твою ученость, детей нарожает. Представляю, — и она вдруг засмеялась, — как ты важный такой, упитанный, отправишься после обеда дрыхнуть, а она станет шепотом кричать на детей: «Тс-с, коровы, папа работает! А меня в гости позовешь, поглядишь и подумаешь: вот и хорошо что я на ней тогда не женился. Я уже старая буду, некрасивая. А я, знаешь, — прибавила она вдруг, — так хочу поскорее состариться».

И такая тоска, такая усталость была в этой последней фразе, вырвавшейся откуда-то изнутри! Так и себе иной раз не скажешь. И мне сделалось жутко, я физически почувствовал, как я связан с этой женщиной и не могу больше вынести того, что она уходит. Но она встала и пошла к двери.

— Ты не пойдешь меня проводить? Да что с тобой такое сегодня?

Я лежал на диване, а она остановилась в растерянности, потом подошла ко мне и села рядом.

— Ну хоть раз ты можешь не уходить?

— Что же мне с тобой делать-то? — она беспомощно сложила руки на колени.

Она подошла к шкафу, выключила свет, разделась и легла рядом. В полумраке комнаты я видел ее лицо с заострившимися чертами, смуглые на фоне простыни плечи, рассыпавшиеся по подушке волосы, и вся она, колючая, независимая лежала возле меня в оцепенении точно невольница. И вместо радости было мучение и стыд.

Потом, когда, ничего не понимая, я приподнялся и сел, она легонько гладя мои волосы, сказала:

— Мне очень стыдно перед тобой, но мне это совсем не нужно.

Она подошла к окну, и я поглядел следом за нею на пустынную площадь перед университетом, на редкие огни и туман за рекой, в котором тонул и этот громадный город, и шпиль со звездой над нашими головами. Мы оба молчали, но мне вдруг сделалось покойно и тепло, точно нечто страшное, вроде топляка на Вычегде, на который иной раз налетает и разбивается лодка, осталось позади.

Я, наверное, ничего в ней не понимал, и эта туманная ночь ушла от нас, словно ее и не было. Она отдалилась от меня, стала задумчива, печальна и однажды, глядя на меня, намотала на палец волос, порвала его и проговорила:

— Вот и жизнь моя так порвалась.

И больше уже не приходила в нашу комнатку, не улыбалась мне и одна уходила домой. Я понял, что сделать что-либо я уже не смогу.

Странное дело, но тогда же я вдруг полюбил этот город. Я часто гулял, но только поздними вечерами, когда улицы пустынны, и на лицах прохожих проступает теплое, человеческое выражение.

И еще я полюбил старые московские кладбища и часами бродил между могилами, читая трогательные надписи на памятниках и крестах, смотрел, как приходят люди навестить своих близких и ухаживают за могилами. Я находился тогда в странном раздвоенном состоянии, когда одновременно живешь и смотришь на свою жизнь со стороны, как из сна. Во мне не было больше злости или обиды, и я не печалился оттого, что меня скоро выкинут отсюда и не будет больше туманов над Москвой-рекой, сияния куполов Новодевичьего монастыря, птичьих криков в университетском парке и ровных еловых аллей.

Когда же я думал о ней, мне становилось ее жаль. Жаль, что у нее не достает силы или любви, чтобы изменить свою жизнь и ради холодного покоя она ото всего отказывается. Однако я не винил ее за это.

Мы не избегали друг друга, но виделись редко и, встречаясь, не знали, о чем говорить. Но однажды когда до моего отъезда оставалось чуть меньше месяца, мы вышли вместе с ней с факультета, и она сказала:

— Я знаю, я была холодна к тебе все это время. Но мне трудно очень было. Я с мужем развелась.

Я дико на нее поглядел, а она печально кивнула головой и стала говорить о том, как это было тяжело: какие-то собеседования в суде, уговоры родни, потом суд, три месяца на раздумье. Но теперь все кончено, муж оставил ей квартиру и уехал к матери.

Я слушал ее, еще ничего не понимая, и странно было, как она об этом рассказывала, с каким-то даже сожалением. Но первая и самая главная моя мысль в тот момент была та, что теперь наконец я смогу перейти с нею через этот пустырь, где прежде мы всегда расставались.

Однако она как обычно остановилась и, ясно и открыто на меня глядя, сказала:

— Ты только подожди пока. Я устала очень и хочу одна пожить. Ты поезжай к себе, а потом, если захочешь, приедешь.

Дул сильный, с порывами ветер. Она шла, придерживая полы черного пальто, а я смотрел ей вслед, и вдруг невыносимая обида за три года недомолвок и расставаний меня захлестнула, и я почувствовал острое желание уехать прочь из этого города, где даже самые лучшие люди не умеют понимать других.

Я сел в автобус и долго ехал темными закоулками, потом вылез и пошел наугад, пока не остановился возле знакомого двухэтажного домика. Но теперь все тут переменилось — были наглухо заколочены двери, пусты и темны окна, зато стоял в переулке автобус, и молодой парень с бородой рассказывал про Цветаеву и Сонечку Голлидей, а тридцать человек его слушали и глядели на истертое крылечко.

И все это осталось в моей памяти: пустырь, полы черного пальто, заколоченный дом и экскурсионный автобус, чудом уместившийся в переулке. Не было только ее. Но два года спустя, когда в голодную и вьюжную зиму в нашем нищем северном городе у меня родился ребенок и с сбился с ног, пытаясь раздобыть хоть немного детского питания, мне пришла посылка с сухим молоком и крупой. В ту ночь меня разбудил ее голос, и я проснулся в тоске от непонятно как случившейся в моей жизни ошибки.